Михаил Плотников – Не с любовью пишется раздельно (страница 147)

Все это очень индивидуально. Так сложилась жизнь, и слава Богу.

Как-нибудь я напишу и про тяготы,

и про невзгоды воинской службы.

Про караулы и марш-броски, про «дедовщину» и постоянное желание есть и спать.

Сейчас речь о другом.

Однажды, месяца за два до демобилизации, мой старшина, старший прапорщик Баранов,

человек не особого ума и фантазии, сказал: «Студент! (так меня звали офицеры и прапорщики, учитывая один курс университета за плечами) Помяни мое слово, что пройдет много лет, а вспоминать ты будешь армию добрым словом. Останется только хорошее! Остальное сотрется из памяти».

И ведь почти прав оказался, чертяка этакий.

Об этом и пойдет речь.

Только один эпизод. Маленький такой эпизодик.

Смешной и не совсем военный.

Вернее совсем невоенный.

Служба моя подходила к концу.

Полтора года из двух положенных были уже за плечами.

На погонах – широкая лычка (для тех, кто не в теме – широкая лычка поперек погона обозначала, что звание старшего сержанта уже присвоено владельцу этих самых погон), усы были на месте, авторитет тоже.

Даже чубчик ворчал из-под пилотки. Не казацких размеров, но тоже ничего.

По сроку службы положено!

На армейском жаргоне такой социально военный статус именовался простым и всем понятным словом – ДЕД.

И вот пришли в нашу роту очередные новобранцы.

Больше сотни единиц личного состава.

Среди них затесался и наш герой.

Звали его Женя.

Евгений Дрейер.

Если мне не изменяет память, то родом Женя был из Ростова, хотя это не имеет никакого значения.

Евгений Дрейер был евреем, если кто не понял.

А с евреям в первой учебной роте было негусто,

ибо наш командир – капитан Пигида, был открытым антисемитом,

поэтому мы могли попасть в подразделение либо случайно,

либо в момент болезни отца-командира.

За два года службы нас было всего трое в подразделении.

Максим Эветаве из Полтавы, Женя Дрейер и автор этих строк.

Надо учитывать, что специфика части предполагала каждые полгода смену почти всего личного состава, а это 140 человек!

Я попал случайно, фамилия «подвела», а двое остальных – когда Пигида лежал со сломанной ногой в госпитале. Просочились всем назло.

Плотников был первым, Эвентаве – вторым, а Дрейер – третьим.

Последним в моем армейском еврейском списке.

Женька оказался пухлым, невысоким и слегка неуклюжим.

К тому же он страшно картавил.

Его грудное долгое эрррррр было скорее похоже на гласный звук, нежели на согласный.

Рык музыкальный какой-то! Рокот водопада, шум камнепада, одним словом.

Но музыкальный.

Однако, комплексов Дрейер по этому поводу не испытывал абсолют-но.

И вообще – Женя был веселым, оптимистичным солдатом и открытым, добрым человеком (думаю, что и сейчас от такой же).

Не жаловался, не ныл. Служил, одним словом, по полной.

Я ему чуть покровительствовал, скрывать не стану,

но без злоупотреблений служебным положением.

Но его и так любили сослуживцы, что неудивительно.

И относились слегка снисходительно, но бережно.

А начало этому отношению было положено в один из первых дней его службы.

Случай, его Величество?

Кто знает… Кто знает…(повтор не опечатка, а задуман для усиления впечатления)

Судите сами.

После ужина, перед вечерней поверкой и неотвратимым отбоем каждому солдату дается время, чтобы подготовить себя к завтрашнему дню.

Одной из самых важных процедур этого процесса была смена подворотничка на гимнастерке, на языке военных – подшивки.

Старую снять, а свежую пришить.

Дело это для непосвященных непростое.

То пальцы исколешь до крови, то пришьешь криво.

Навык необходим, опыт, так сказать. Практика…

А ее-то у молодых бойцов нет.

Так вот, сидит рядовой Дрейер на табуреточке и пытается справиться с новым подворотничком.

В штанах сидит, в майке…

На одной ноге – сапог, на другой – тапочек.

Отчего такая асимметрия?

Богу одному известно.

Но имеет право, личное время.

Я медленно иду по центральному проходу нашей казармы.