Михаил Плотников – Не с любовью пишется раздельно (страница 117)
Документ, паспорт заменяющий уж почти два года как!
Отдал его не менее меня охреневшему от происходящего старшине. Сунул в протянутую руку.
И отправил комбат меня обратно в строй, а старшину – в штаб.
И вернулся старшина в казарму минут через 20.
И отдал мне билет военный, где синела уже печать части на скромной такой записи
«Уволен в запас в связи с окончанием срока службы»
Все, понимаете?
Свобода. Фридом!
Домой! Гражданка!
А радости почти нет.
То ли не дошло еще, то ли все обиды за два года ожили, собрались вместе и придавили.
Аж дыхнуть нельзя.
А тут и вышел ротный, отец-командир мой.
Желваки ходят, в глазах злость.
Власти больше нет.
Бросил в лицо гадость очередную, только теперь тихо так.
Сквозь зубы.
Про блатных, которым закон не писан.
Нашел блатного…
А я вещички молча собрал, в чайхану нашу зашел попрощаться с тетей Валей (главная там была) и в книжный направился.
Спасибо сказать и подосвиданькаться.
Там-то тайна моего спасения и открылась.
Людмила Ивановна меня увидела, улыбнулась и, узнав о происходящем, рассказала историю…
Другальки мои дорогие, Князев и Славуцкий, домой уехавшие неделей раньше, тоже ведь попрощаться заглядывали.
Ну и в ответ на вопрос: «А Плотников-то где?» – поведали комбатовской жене историю про «морду жидовскую «и дембель мой предновогодний, Пигидой запланированный.
Само собой – дошло это до комбата, до подполковника Третьякова – настоящего офицера и хорошего человека.
Вызвал тогда Валерий Иванович Михал Иваныча и приказал к ближайшему занятию по политической подготовке (кто служил, тот поймет) законспектировать работы Ленина, того самого – Владимира Ильича, по национальному вопросу.
Мол, надо бы освежить коммунисту Пигиде М. И. позицию лидера мирового пролетариата по этому самому национальному вопросу!
А то есть мнение, что неправильно трактуют некоторые члены партии интернациональный характер и дух родной нашей Советской Армии!
И дошло тут до меня, и сложился пазл, и понял я, почему не зашел он ко мне в столовую, и для чего книжки синие лежали в кабинете дежурного по части.
И первый раз поблагодарил я Ленина за язык его витиеватый…
Вроде и не старался я, но с антисемитом поквитался.
И хоть счастья в это момент я не испытал и легче мне не стало, простил я ему все!
И приехал я в Волгоград не 31 декабря, а 27 октября.
Спасибо добрым людям!
На Пигиду с тех самых пор зла не держу.
Может хоть ему Ленин помог, как думаете?
Про кино в воздухе, книжки и нелюбовь
Я посмотрел «Довлатова»
Не сегодня.
А я же не люблю кино.
Я же люблю книжки.
Но многочасовые перелеты надо чем-то заполнять, а читать в самолете мне не нравится.
Слишком часто приходиться отвлекаться на внешние раздражители. Турбулентность опять же.
А просто следить за сюжетом с моим филологическим образованием не имеет никакого смысла.
С кино проще.
Понимаю, что на меня накинутся кинолюбы и киноведы всех мастей, но ничего поделать не могу.
У книжки нет кнопки «пауза», поэтому я стал смотреть кино в самолете.
Начал с сериалов. Коротенькие серии позволяли не делать перерывов.
Потом постепенно начал смотреть «настоящее» большое кино.
Был в шоке от «Трех билбордов…». Непередаваемый восторг. Захват духа!
И быстро понял, что более одного «нормального» фильма за полет позволять себе нет никакой необходимости.
Исходя из всего изложенного выше, не могу претендовать на объективность в оценке того или иного произведения киноискусства.
Но Довлатов особенный. Человек и писатель.
Он рядом, понимаете? Он с первой книжки рядом, он тут, за твоим кухонным столом пьется с нами и с маминым вареньем чай.
Хотя никто его не звал.
Он просто должен быть. Даже стул у него свой.
А тут вдруг кино…
«Довлатова» я посмотрел именно поэтому. В самолете. С осознанными паузами. Из кинотеатра точно бы ушел.
Не выдержал бы. 100 %.
Но думаю об этом кино уже три недели.
И нехорошо мне.
Кино не про «моего» Довлатова. Это точно. Смотреть было тяжело, иногда даже противно, уж простите мне это слово. Это была работа.
Помните у Стругацких был персонаж с другой планеты, который работал читателем. Писателей на его планете было много. Кто-то же должен был читать все это. Справедливо.
Так я два часа работал зрителем-смотрителем. Кем-то из них. Даже больше.