Михаил Орлов – Смерть на Босфоре (страница 31)

Однажды старый сподвижник, дерзкий и откровенный мурза Тимир в час дружеского застолья, когда опустел очередной кувшин вина, то ли в шутку, то ли всерьез предложил ни больше ни меньше как захватить город.

Ничего не ответил на это эмир, но про себя подумал: «А почему бы и нет?» – и от этой простой, бесхитростной мысли у него молодо сверкнули глаза.

Вскоре стало известно, что в Солхат явился Кутлук-бек, первым принесший Тохтамышу весть о Куликовском разгроме и за то пожалованный им. Он посадил на кол прежнего владетеля крымского улуса Черкес-бея и занял его место. К новому хозяину Крыма отправился консул Кафы. О чем они договорились, никто не ведал, но на рынке утверждали, что в Солхате заключили соглашение[78], по которому пожалованные осенью Мамаем селения на южном берегу Тавриды и далее останутся за генуэзцами.

«C чего это так расщедрился Кутлук-бек? Уж не за мою ли голову?» – с тревогой думал Мамай и на всякий случай стал поддевать под верхнюю одежду тонкую кольчугу. Предосторожность оказалась не напрасной – однажды на улице на него кинулся бродячий дервиш и ударил ножом в грудь, но железная рубаха выдержала, и на теле остался лишь синяк. Власти города отнеслись к этому довольно равнодушно, посчитали покушавшегося безумцем и изгнали его из Кафы, не пустив в ход пыточной машины, находящейся в цитадели. Как знать, может, с ее помощью что-нибудь и открылось бы…

Последнее встревожило, и Мамай окончательно уверился в том, что генуэзцы в сговоре с его врагами. Ситуация усугублялась тем, что в Крыму хозяйничали люди Тохтамыша, а из-за зимних штормов навигация прервалась. Таким образом, темник оказался в западне. Понимание этого подтолкнуло его к действию. Начал он с подбора людей, и таковые, само собой, сыскались, ибо отблеск прежней славы лежал на его челе, многие благоговели перед ним, а авантюристов, желающих испытать судьбу, в портовом городе всегда предостаточно.

Генуэзцев в Кафе находилась лишь горстка, и городские стены с цитаделью охранялись небрежно, а стражники частенько дремали даже днем, не говоря уж о темном времени суток. Мамай рассчитывал свершить все в одну из безлунных ночей. Поутру, когда горожане протрут глаза, все будет кончено. Жадных до денег, высокомерных итальянцев простолюдины ненавидели, так что никто за них не вступится.

Все бы, возможно, и сложилось, как задумывалось, но накануне выступления мурза Тимир разоткровенничался со своей чернобровой любовницей-армянкой – мол, скоро его господин станет хозяином Кафы. Женщина, посвященная в тайну, чтобы возвыситься в глазах подруг, часто готова разгласить все, не забывая, конечно, предупреждать: «Не говори о том никому!» Подруги, в свою очередь, поступили аналогично…

Весть о заговоре докатилась до консула. Джанноне дель Беско и прежде извещали о подозрительных личностях, посещавших Мамая, но он полагал, что изгнанник плетет интриги, чтобы вернуть себе власть в Орде, а оказалось все значительно серьезней… «Даже безобидный кролик, когда его загоняют в угол, становится опасен, что же говорить о Мамае…» – подумал дель Беско и вызвал к себе кавалерия[79] с провизорами[80]. После совета он отдал приказ удвоить стражу в цитадели и вооружить надежных горожан.

Когда ночная мгла заволокла окрестные холмы и в голых ветвях завыл резкий восточный ветер, Мамай повел своих людей к цитадели. При виде его всякий встречный понимал, что этот человек не остановится ни перед чем и от него не следует ждать пощады. Однако случилось непредвиденное: в какую бы улицу ни устремлялись заговорщики, везде их встречали градом камней и дождем стрел, а ведь они рассчитывали на внезапность.

Страшное подозрение овладело Мамаем, и в голове у него начало твориться что-то неладное. Вскоре и остальные поняли, что заговор провалился. Ничего не оставалось, как только рассеяться и спасать свои жизни.

Мамай укрылся в старом подземном водохранилище, сооруженном на случай осады еще в V веке, когда город назывался Феодосией. Сидя в темноте, он вспоминал дочь Бердибека, с которой началось его восхождение к вершине власти. О, как она любила его, как была нежна…

Днем в цистерну спустился Тимир, принес корзину с едой и сообщил, что Мамая везде ищут. Потом узкой грязной канавой, по которой к морю стекали нечистоты, они выбрались за крепостную стену.

– Спасайся, повелитель, – склонившись, сказал Тимир. – Беги в те края, где тебя не знают. Еще ничего не потеряно. Впереди тебя ожидает славное и великое будущее. Да продлит Аллах твои дни и пусть вовек не погаснет твоя звезда на небосклоне жизни.

– А мои сокровища? Без них мне не выбраться из Таврического улуса, хотя бы часть из них я должен взять с собой…

– Прости мою дерзость, но некоторые из наших людей уже схвачены. Город бурлит, не подвергай себя пустому риску!

– Нельзя убежать от того, что тебе предопределено свыше! – вскричал неизвестно на что разгневавшийся Мамай и так топнул ногой, что грязь из-под сапога разлетелась во все стороны.

В шаге от него были заросли кизила: нырни в них – и спасешься, но Шайтан, враг человеческого рода, нашептал другое…

Вернувшись в свой уже разграбленный дом, Мамай откопал спрятанное там золото и заполнил им кожаный заплечный мешок. «С помощью этого где-нибудь в другом краю я посею смуту и захвачу власть! Люди везде склоняют головы перед богатством так же, как и перед силой…» – думал он, завязывая мешок узлом, которым с детства привык завязывать аркан.

Внезапно снаружи донесся гул голосов, он осторожно выглянул в щель и увидел, что дом окружен. Кто-то заметил, как он пробирался сюда, и донес. О, как прав был отец, поучая, что не стоит тревожить демонов золота в минуты опасности. Запамятовал завет старика… Теперь оставалось только подороже продать свою жизнь… Выхватив саблю и оскалив зубы, выскочил во двор, но то ли мешок оказался слишком тяжел, то ли стареть начал, только замешкался, и копье стражника ранило его. На миг, лишь на миг остановился, но этого хватило, чтобы две стрелы разом впились в грудь. Гордая, неукротимая душа выпорхнула из тела и устремилась то ли в ад, то ли в рай, а ведь еще совсем недавно мнил себя Божьим избранником, посланным карать и миловать…

Никто не осмелился предать его земле, так и лежал до сумерек во дворе. Когда стемнело и невозможно стало отличить белую нить от черной, к дому прокрался Тимир и склонился над телом, вглядываясь в застывшее лицо, а потом взгромоздил мертвеца на плечи и унес его, а утром под соломой на арбе вывез за город и предал земле на вершине кургана, невесть кем и когда насыпанного.

Федора Шолохова приняли на службу в митрополичий дом незадолго до отъезда посольства. Он не принадлежал к знатному роду, не имел влиятельных покровителей и ничем не проявил себя, тем не менее Михаил поставил его старшим среди своих бояр, сопровождавших его. Несмотря на это, именно он, по словам Шишки, отравил княжеского любимца. Только непонятно, зачем ему понадобилась смерть человека, который благоволил к нему…

Неразговорчивый, малообщительный Шолохов снимал в Константинополе второй этаж домишки близ ворот Пиги у лукавой и кокетливой хохотушки, вдовы помощника эпарха, с которой, как говорили, спал в одной постели.

Симеон осторожно навел о нем справки. Оказалось, что пребывание Шолохова в Царьграде отмечено некоторыми странностями: во-первых, он на удивление редко посещал церковные службы, а во-вторых, с некоторых пор повадился навещать всяких предсказателей и чародеев, которые промышляли в Платее – городском квартале, примыкавшем к Золотому Рогу.

Несмотря на набожность греков, астрология, магия и хиромантия пользовались у них всеобщим уважением. Большой спрос имели и любовные напитки, с их помощью пытались добиться взаимности у особ противоположного пола. Ни один народ в мире не придавал такого значения ночным видениям, как греки. Со времен Гомера и дельфийских оракулов они полагали, что сновидения имеют сакральное происхождение, и по утрам, только протерев глаза, многие из них устремлялись к толкователям снов.

Всеобщее пристрастие к предсказаниям вызывало озабоченность церкви, порицавшей такие страсти, однако сия привычка слишком глубоко укоренилась в греках, чтобы можно было ее из них исторгнуть. Впрочем, вера в чудеса жила и живет в людях любой веры и национальности.

Служители оккультных наук с радостью принимали каждого посетителя, ибо кормились за счет доверчивости простаков. Со случайно забредшими в Платею они иной раз поступали довольно бесцеремонно – хватали за полы одежды, затаскивали к себе, вещали невесть что и требовали вознаграждения за свои неопределенные и порой невразумительные советы. Если кто-то отказывался платить, то того били.

Узнав, что Шолохов частенько захаживает к чернокнижнику Варлааму, Симеон отправился к чародею. Переговорил с ним с глазу на глаз, и две серебряные монеты из мошны соглядатая перекочевали в кошель предсказателя, причем оба остались довольны друг другим.

Когда в следующий раз митрополичий боярин явился к чернокнижнику, тот доверительно сообщил ему:

– Ныне здесь проездом гостит восточный маг Симеон, постигший тайны чародейства сказочной Индии и говорящий на всех языках мира. Я знаком с ним почитай лет сорок, но внешне он ничуть не изменился и так же молод, как прежде, а у меня вся борода поседела. Вчера он погладил моего сынка по головке и предрек, что у него вот-вот выпадет зуб. Так и случилось…