Михаил Орлов – Смерть на Босфоре (страница 29)

Впрочем, правитель Кафы, выходец из купеческой семьи, не раз сам терпел неудачи в коммерческих и военных предприятиях, но неизменно поднимался вновь и вновь. Поражение не сломило Мамая, который по своему характеру был сродни консулу, и он намеревается продолжать борьбу, тем более что часть его войска уцелела, а значит, ничто не потеряно. К тому же удача переменчива, как погода, сегодня горизонт в тучах, а завтра выглянет солнышко… Почему бы не поставить на него еще раз? И Джанноне дель Беско рискнул, но без должных гарантий финансировать новый поход, разумеется, поостерегся и напомнил темнику, что пять лет назад тот отобрал у генуэзцев восемнадцать селений[71] на южном берегу Крыма, от Кафы до Балаклавы, называвшиеся «капитанством Готии». Не худо бы их вернуть. Кроме того, дель Беско выторговал право на беспошлинную меховую торговлю и сбор дани с еще не покоренной Руси. А как известно, к рукам сборщиков налогов всегда что-то да прилипает. Темник уступил и попытался опять нанять в Кафе копейщиков, но ему отказали – до весны, когда придут корабли из Генуи, еще далеко, а оставлять город без защиты слишком опасно – тут склады, верфи, мастерские…

Получив деньги, Мамай начал собирать армию, обещая, что каждый обогатит себя своей саблей и смелостью. Сперва в сердцах надо было посеять Слово, а уж из него прорастет Дело.

Основой хозяйственной жизни Крыма было кочевое скотоводство, малопродуктивное и находившееся в большой зависимости от урожаев кормов. Земледелие у здешних татар было развито слабо. Полуостров не мог прокормить свое население и нуждался в привозном хлебе. Современники называли Крым страной, «не сильной кормом». В неурожайные годы здесь начинался голод, сопровождавшийся падежом лошадей и скота. Выход из этого искали в набегах.

Будучи полководцем матерым и решительным, Мамай намеревался внезапно, как лавина, обрушиться на русских, смять и раздавить их. Рассчитывал на то, что ратники на Руси распущены, а стремительность и неожиданность броска его конницы исключит всякую возможность какого-либо союза меж князьями. В Причерноморских степях темник имел немало сторонников среди половцев, или, иначе, кипчаков[72], и они откликнулись на его призыв.

В начале зимы войско выступило из Солхата. Перейдя Перекопский ров, Мамай шел по Кальмиусскому шляху[73]. Авангард армии с особыми предосторожностями вел мурза Тимир. Даже во время остановок он не позволял воинам разводить костры, чтобы не выдать себя.

Зимний переход из Крыма через степь представлял собой немалую трудность. Для похода обычно выбиралась снежная зима, так как татары коней не подковывали и затвердевшая во время мороза земля портила копыта, но начало зимы 1380 года в Причерноморье было бесснежным.

Страшен вид многотысячной орды, надвигавшейся из степи. С учетом того что каждый воин имел лошадь для смены, а многие и двух лошадей, фронт армии занимал семьсот-восемьсот шагов. Наверно, деревья в лесу не столь густы, как тысячи лошадей, несущихся в одном направлении. Издали могло показаться, что какая-то туча поднимается на горизонте, растет все более и более, и наполняет души ужасом.

Гривы и хвосты коней стелились по ветру, позвякивало оружие, и мерный топот множества копыт наполнял сердца радостью, которую питала надежда на близкую добычу, а беззащитная Русь, засыпанная снегами, тревожно спала, ничего не ведая.

Мамай торопился, но нежданно у Северского Донца получил дурную весть, от которой у него чуть не опустились руки…

Возвращение на родину для каждого счастье, а из военного похода и подавно. При вступлении Ягайло в Вильно улицы, как водится в таких случаях, запрудили толпы горожан, на лицах которых не читалось ни радости, ни печали, а лишь любопытство, столь свойственное простолюдинам. Проводив князя долгим взглядом, люди в какой-то задумчивости не спешили расходиться, будто ждали чего-то еще.

Переполненный нерастраченного ратного пыла Ягайло желал доказать всему свету и самому себе, что его союз с Мамаем лишь досадная случайность, о которой незачем вспоминать. В конце концов, пройдя более тысячи верст чуть не до самого Дона, он не потерял в бою ни одного воина, так что женам и матерям не за что винить его.

Вернувшись, Ягайло занялся внутренними делами, до которых прежде не доходили руки. Ему давно доносили, что его двоюродный брат Андрей Кейстутович по прозвищу Горбатый на пирах иной раз хулил его. Раньше он не придавал этому значения, но теперь возжелал покарать смутьяна и отнять у него Полоцк, в который после бегства Андрея Ольгердовича посадил его в качестве своего наместника.

Город был купеческий и вел оживленную торговлю по Западной Двине с Ригой, и с Готландом, а потому приносил изрядный доход, но положение Ягайло в начале его правления было довольно шатким, потому, дабы угодить дяде Кейстуту, он передал Полоцк его младшему сыну.

Однако, чтобы сесть в городе, требовалось креститься в греческую веру, поскольку русские не желали принимать язычника. Андрей Горбатый знал, что литовские боги не карают выкрестов и принятие христианства не изменяет ни души, ни тела, и это совсем не страшно. Так что на земле стало на одного православного больше.

Его отец не одобрял перемены религии, но и не хулил за то. Старая вера безвозвратно уходила в небытие, а новая все активнее вторгалась в жизнь, и с этим он ничего не мог поделать. Кейстуту порой казалось, что он пережил самого себя, до того все изменилось за его жизнь, и от этого ему становилось не по себе.

Итак, Ягайло вознамерился передать Полоцк своему родному брату Скиргайло (Скиргеллу), отличавшемуся отчаянной удалью и обладавшему чертовски вспыльчивым характером. Во хмелю он впадал в буйство, и тогда его сотрапезники расплачивались за опрометчивое слово или косой взгляд ранами, а то и жизнью. Придя в себя, Скиргайло со слезами на глазах просил у пострадавших прощения и сам лечил их. Он знал толк в лекарственных травах, которые собственноручно собирал в строго определенную пору: одни на рассвете, другие в полдень, а третьи после заката. Некоторые растения он брал ориентируясь на фазу ночного светила: в полнолунье или при молодом месяце, но никогда при ущербной луне – считал, что тогда они несут в себе смерть. Не будь Скиргайло княжеского рода, возможно, прославился бы как великий целитель…

Когда он прибыл в Полоцк с грамотой от старшего брата, там ударили в набат. Колокольный звон поплыл над городом, как предвестник смуты и грядущей беды. Собравшееся вече постановило не принимать Скиргайло, его посадили на старую облезлую клячу и с непотребной бранью выпроводили из города. При этом Андрей Горбатый, стоя на башне, дружески улыбался и махал отъезжающему родственнику рукой.

Ягайло выслал на мятежников рать, но так как большую часть своих воинов уже распустил после похода, то обратился за помощью к магистру Ливонского[74] ордена благородному брату Вильгельму Вримерсгеймскому. Невероятно, но язычники вместе с католиками шли на православных христиан, хотя при иных обстоятельствах с радостью перерезали бы друг другу глотки.

Полочане не дрогнули и объявили, что скорее сдадут город латинянам, нежели Скиргайло, ибо относились к нему как к идолопоклоннику – со смесью изумления, отвращения и ненависти.

Город стоял при впадении речки Полоты в Западную Двину, имел каменный Детинец и Великий посад, обнесенный валом, по верху которого шли деревянные стены. Несмотря на то что объединенные силы литовцев и ливонцев численно превосходили защитников Полоцка, взять его не удалось.

Услышав об этих событиях, Кейстут обиделся за Андрея Горбатого, но другой его сын, Витовт, уверял отца, что это клевета на его Ягайло. Тогда старик припомнил прежние грешки племянника:

– За холопа Войдыллу отдал мою племянницу, чем опозорил род Гедимина[75], предал меня, сговорившись с нашим извечным врагом Орденом, а теперь вместе с ливонцами покусился на Полоцк. Дай только срок, он еще и папскую веру примет…

«Как поглупел отец с годами! Неужели и со мной когда-нибудь такое случится?» – подумал Витовт и назвал союз Ягайло с Орденом злобным наветом. Дальше – больше… Оба вспылили, слово за слово, и случился грех – отец с сыном разругались в пух и прах. Витовт ускакал в Гродно.

«Дурак, сопляк, мальчишка! Выдрать бы его, да уж поздно, – ругался обиженный Кейстут, наблюдая с башни Трокского замка за удаляющимся отрядом сына. – Посмотрим еще, кто из нас прав!»

Старый князь всю жизнь воевал, потому никто не обратил внимания на то, что он в очередной раз собирает войско. К ноябрю у него набралось достаточно ратников, и он повел их на Вильно.

Укрепления столицы Литвы состояли из трех замков, соединенных меж собой подземными ходами. Орденские войска не раз пытались овладеть им, используя осадные башни, пушки, стенобитные машины, но Вильно хранили языческие боги, что и понятно – в Нижнем, или Кривом замке, находилось главное святилище литовцев. Там горел неугасимый огонь знич перед идолом Перкунаса (иначе Перкуна) и жрецы поили молоком священных ужей.

Хмурым осенним утром, когда стены и башни крепости еще окутывала пелена тумана, трокский князь подступил к Вильно, однако багровая звезда военной удачи светила ему так же ярко, как и всегда. Слава Кейстута опустила перед ним подъемные мосты и отворила. Застигнутый врасплох Ягайло попал в плен со всем своим двором и почувствовал себя пасынком изменчивой судьбы.