Михаил Орлов – Смерть на Босфоре (страница 11)

Великий магистр не любил вспоминать об этом, потому поморщился… Тогда было страшное время, говорили, что всю Францию устилал дым костров, на которых, как еретиков, сжигали «бедных рыцарей Христа и Соломонова Храма». Слава Деве Марии, Тевтонскому ордену подобное не грозит.

Фон Книпроде был отлично осведомлен обо всем, что творилось в Пруссии, в том числе и о том, что тщательно скрывалось. Да, братья, случалось, вели себя недостойно, в одном из замков заперли и изнасиловали польских женщин, а командор Велоны, совсем не из худших вояк, казнил невиновного, чтобы овладеть его женой… Теперь провинившиеся здесь, в подземной тюрьме, и никогда не увидят белого света, но что с того… Все чаще братья предпочитают Иисусу Христу Бахуса и Венеру… Растут и разногласия с вассалами Ордена, горожанами и крестьянами. Прежде замки служили защитой и убежищем для них, а теперь превратились в гнезда распутства, и лекарств против этого никто не знал, потому все молчали, делая вид, что ничего не происходит. Только Курт со своей баварской деревянностью до сих пор так и не научился держать язык за зубами… Бедный выживший из ума старик…

За беседой со старым приятелем Цольнер и застал гроссмейстера. Услышав, что вопрос неотложный, фон Книпроде похлопал старика по плечу и поднялся – Орден превыше всего.

– Если сможешь, приходи завтра, – прохрипел вслед тот.

Не ответив, ибо жизнь приучила его не загадывать наперед и ничего не обещать, великий магистр покинул госпиталь.

После вечерней мессы в костеле Девы Марии он принял Войдыллу в своем дворце, который был выстроен то ли по венецианскому, то ли по бургундскому образцу. Хрупкое здесь соседствовало с массивным, а темно-красный кирпич оживлялся утонченными украшениями из белого камня.

Выспросив гостя обо всем, фон Книпроде остался доволен услышанным. На следующий день в Высоком замке под веероподобными сводами Капитулярия, украшенного фресками итальянских мастеров, собрались шестеро в дорогих, отороченных мехом и расшитых золотом белых плащах. За наглухо закрытыми дверями высшие сановники Ордена обсудили предложение Ягайло и приняли его к вящей славе Божьей и святой католической церкви.

Договоренность о перемирии, как и хотел Ягайло, не распространялась на злейшего врага рыцарей князя Кейстута и его владения.

Доложив обо всем своему государю, Войдылла отправился в Ригу, чтобы согласовать текст соглашения. В мае для отвода глаз литовцы и тевтоны устроили совместную охоту недалеко от приграничных Давидишек. Она сопровождалась пирами, празднествами и всевозможными потехами.

В свите Ягайло находился Витовт, сын Кейстута, не подозревавший, что над ним и его отцом нависла смертельная опасность. Когда, выпив лишку, Витовт задремал, облокотясь на стол, несколько участников охоты покинули пиршественную залу, уединились и скрепили секретный договор клятвами на Святом писании и печатями.

Последствия той охоты не замедлили сказаться. Начались непрерывные нападения Ордена на владения Кейстута, сопровождавшиеся страшными разорениями, при этом ответные походы трокского князя неизменно терпели неудачу за неудачей.

Когда Симеон и Еремище с палубы корабля узрели купол Святой Софии, то, как и многие другие, видевшие это сооружение, поразились его размерам и красоте. Больше и величественнее храма в тогдашнем христианском мире не было[36], не зря его считали совместным творением людей и небесных сил. На содержание главного собора империи в Новом Риме взимался даже специальный налог, поскольку здание часто страдало от землетрясений.

Дабы не заподозрили, что действуют сообща, посланцы московского князя разделились. Чернец высадился в Галате, с тем чтобы разузнать, как свершилось погребение Михаила и не было ли при том чего-нибудь любопытного, а купеческий сын, выгрузив воск в Константинополе, обосновался на русском подворье в Старой Пере. Здесь остановилась большая часть русского посольства, в основном мелкий люд: иноки, священники, служки. Те, кто имел что-то за душой, предпочли либо частные дома, либо монастыри, которых в городе имелось великое множество, один славней другого.

У могильщика Пьетро ничего заслуживающего внимания Еремище не узнал, зато с ним в Галате случилась неприятность: Веня, распушив и подняв хвост, убрел неведомо куда. «Неужто кошку учуял, стервец!? Тогда и обратную дорогу не найдет. Горе-то какое! Что ж это получается, пришел ко мне ниоткуда и ушел в никуда…» – в тревоге думал чернец. И несколько дней как неприкаянный бродил по узким извилистым улочкам Галаты, призывно выкрикивая:

– Веня! Веня!

Еремея уже начали принимать за полоумного, когда животное, ободранное и отощавшее, с жалобным мяуканьем выскочило из какого-то двора и кинулось к нему на грудь.

Обрадованный чернец схватил его на руки и, прижав к себе, чуть не прослезился от радости. Для одинокого человека это действительно было счастьем воссоединения.

Измученный любовными похождениями кот на некоторое время притих. В обнимку с ним, наняв лодку, чернец переправился через Золотой Рог и, как условился с Симеоном, обосновался на том же подворье, что и он, только в другом строении.

Пребывание посольства в Царьграде затянулось. От праздности у многих началось томление духа и они стали не то чтобы болтливы, но излишне разговорчивы. Исподволь Симеон и Еремей попытались разузнать подробности смерти Михаила, но на их вопросы одни лишь разводили руками, а другие, наоборот, несли полнейшую околесицу – то ли хотели обратить на себя внимание, то ли обладали чрезмерно богатой фантазией. Впрочем, при подробных расспросах это быстро выяснялось, и интерес к таковым пропадал. Почтеннейший протодиакон владимирской соборной церкви, однако, подсказал, что если кому и известно что-то, так это служке покойного, который сообщил о кончине княжеского духовника, но после похорон своего господина как сквозь землю провалился.

Так или иначе, но обитатели подворья оказались княжеским соглядатаям бесполезны. Поняв это и оставив кота на попечение содержателя заведения, Еремище отправился к архимандриту Иоанну в монастырь Святого Михаила. Сей муж, истребивший при благочестивых бдениях столько масла в лампадах и столько чернил в склянках при переписывании святых книг, что другим и не снилось, пребывал в нервном возбуждении. Воспаленный взгляд, спутанная борода, щеки, покрытые болезненным румянцем, говорили лучше любых слов.

Он возлежал под драным овчинным полушубком на жалком дощатом ложе в убогой келье, грязной и запущенной. «Что означает эта бедность и неухоженность? Сие доказательство то ли праведности и нестяжательства, то ли лени и неизбывной дурости», – невольно подумалось чернецу.

При виде незнакомца архимандрит приподнялся и присел, привалившись спиной к стене. После незаслуженной хулы, возведенной на него, заточения и угроз дух Иоанна пребывал в расстройстве, граничившем с тихим помешательством. Общение с людьми тяготило его, он не желал никого видеть и ни с кем говорить.

Меж тем посетитель смиренно поклонился, представился паломником, направляющимся на Святую гору Афон, и, сославшись на то, что был знаком с нареченным митрополитом, попросил поведать ему о кончине Михаила.

– Да никак, – поморщившись, буркнул Иоанн. – Все утро по своему обыкновению прохаживался по палубе туда-сюда, размышляя о чем-то своем, а после поздней литургии оттрапезничал и отправился почивать. За ним и остальные. Послеобеденный сон слаще меда – без него русскому нельзя. Вдруг прибегает мальчишка-служка с воплями, что Михаил преставился. Кинулись к нему. Смерть, настигшая его, оказалась столь же чудна, сколь и неожиданна, и в очередной раз подтвердила ничтожество человека перед волей Всевышнего. А день тогда выдался такой прекрасный, тихий и теплый… Впрочем, не все ли равно, какая погода на дворе, когда помираешь?

– Человеком, однако, он был крепким и на здоровье не жаловался, с чего бы такому приключиться? – напирал Еремище.

Иоанн вздохнул, помолчал немного, пытаясь сосредоточиться, и потер себе виски. Мнимый паломник не торопил и терпеливо ждал. Наконец архимандрит ответил:

– Неизбежное часто случается именно тогда, когда мы уверены в себе и в своем завтрашнем дне. Видно, не случайно Сергий предрек Михаилу, что тот не узрит града Константина и не получит того, чего возжелал…

– Однако Царьград он все же видел… – возразил чернец.

– И что с того? – скривился архимандрит, неожиданно быстро и пристально, как здоровый, взглянув в глаза Еремею.

– Да ничего. Просто хотелось дознаться о причине его безвременной кончины…

– Хоть и не принято хаять покойников, но скажу все ж: дурной он был человек, гордец, упрямец и честолюбец, каких не часто встретишь. Таких мать сыра земля долго не носит. Тяжко ей, родимой…

«Господи, и чего только не насочиняют люди, какую только напраслину не возведут на того, кто им досадит…» – невольно подумалось Еремею.

– Тем не менее он состоял духовником благоверного князя Дмитрия Ивановича, а уж тот не стал бы открывать душу недостойному.

– Э-э, государи хоть и помазанники Божии, но такие же смертные, как и прочие, а потому не всегда способны отличить глас Божий от бреда безумца. Безгрешных на этом свете нет! Да и откуда им взяться, когда кругом скверна, мерзость и похоть?! – возразил архимандрит и пискляво хохотнул в кулак.