Михаил Орлов – Смерть на Босфоре (страница 13)
– Кто такая? – потупив глаза, дабы не выдать своего интереса, с напускным равнодушием спросил Симеон и замер, словно охотничья собака, почуявшая дичь.
– Зазноба его. Раньше она непотребным плясаньем хлеб себе добывала, а ныне живет как знатнейшая госпожа. Впрочем, как и всякая баба, она зависит от обстоятельств, а их такое множество и все так непредвиденны… – беззвучно рассмеялся толмач.
– Коли ты и вправду во все посвящен, то тебе, верно, ведомо, и отчего посольство до сих пор здесь торчит? На Руси бы уж давно пироги лопали да щи хлебали…
– Как исполним наказанное, так и вернемся, – многозначительно ответил Кустов.
– Что-то я не разумею, архимандрит Михаил ведь давно в могиле, как же вы исполните наказанное? – выкатил глаза купеческий сын и скорчил идиотскую рожу.
Толмач сделал добрый глоток вина, икнул, перекрестил уста и, посчитав, что вреда от Симеона быть не может, изволил ответить:
– Свято место пусто не бывает…
– Как это?
– Чудак-человек! Ну да коли Михаил преставился, то что с этим поделаешь? Москве все едино святитель нужен. Не снаряжать же в Царьград новое посольство…
– А кого поставить вознамерились вместо Михаила? – как бы между прочим поинтересовался Симеон.
Тут Кустову призадумался: «Сказать или нет?» Но его будто кто-то за язык дернул:
– Пимена. Он тоже архимандрит, а потому годится для такого случая.
На всякий случай соглядатаи перепроверили, не сбрехнул ли толмач, а то хмельному разуму еще и не то пригрезится… Оказалось, все так и есть: некоторые чиновники при императорском дворе и архиереи в Синоде получили подношения за содействие в поставлении Пимена.
С трудом составили грамотку «цифирью» – уж больно затейлив и непривычен такой алфавит для неизощренного ума. Потом нашли армянина, отправлявшегося в Смоленск по коммерческим делам, и уговорили его завезти письмишко Нестору. Не задарма, вестимо, – дали денег и обещали, что в Москве еще добавят. Согласился, но на подходе к Синопу разразился шторм. Волны и ветер понесли корабль на обрывистые прибрежные скалы. Как ни опытен был капитан, как ни хотелось жить команде, как ни молились пассажиры, избежать кораблекрушения не удалось.
О намерении посольства поставить Пимена в митрополиты Дмитрий Иванович так и не узнал, а вскоре ему стало не до цареградских дел.
Жизнь в Константинополе бурлила, церковные и политические дискуссии сменяли одна другую. Теологические вопросы обсуждали на улицах, площадях, церквях с такой страстью, что это удивляло чужеземцев. Один из них с раздражением писал, что весь город полон ремесленников, поденщиков и нищих и все они богословы. Если вы попросите человека разменять деньги, он ни с того ни с сего расскажет вам, чем Бог Сын отличается от Бога Отца. Если спросите о цене на хлеб, он начнет доказывать, что Сын меньше отца. Если вы закажете вина, вам сообщат, от кого исходит Святой Дух – только от Отца или от Отца и Сына. Это были не праздные вопросы: от ответа на них зависело спасение или гибель души. А что может быть важнее?
Несмотря ни на что, константинопольцы были до странности терпимы к инакомыслящим. Тут творили лучшие умы империи, постигшие мудрость древней Эллады и строгую прелесть аттической речи, на которой давно не говорили, но писали – употреблять «простой» язык при сочинительстве считалось невежеством. Очарование Нового Рима было столь велико и непреодолимо, что население города обитало в постоянном ожидании чуда, но одно поколение сменяло другое, а ничего сверхъестественного не происходило.
Митрополит Киприан остановился на постой у Золотых ворот в старом монастыре Федора Студита, где среди прочих реликвий хранились нетленные мощи святых целителей Саввы и Соломониды. Минул почти год с тех пор, как он прибыл сюда, деньги, взятые с собой, давно вышли. Он питался лишь черствым вчерашним хлебом да мелкой дешевой рыбой с Босфора, но не унывал, полагая, что этого вполне достаточно, а любые излишества только отдаляют человека от Бога, а значит, и от истины.
Все дни Киприан проводил в исихазме[41] – внутренней собранности, молчании и молитве. Последователи этого монашеского учения считали, что лишь через веру и самоуглубление можно достичь мистического просветления, озаряющего душу божественным светом, а не через разум, посредством которого Дьявол соблазнил прародительницу Еву. Недоброжелатели утверждали, что изихасты, погружаясь в себя, чувствуют некое излучение в области желудка, а потому у них душа не в груди, а в пупке.
Два года назад, когда патриарх Макарий нарек Михаила митрополитом, рассчитывать на удачный исход тяжбы не приходилось. Тем не менее, надеясь восстановить единство русской церкви, Киприан явился в Царьград. Сперва святейший и преславный кир Макарий томил его ожиданием разбирательства, а потом Иоанн V вернул себе престол и низложил патриарха. Казалось, у Киприана появилась возможность добиться своего, но поглощенный всевозможными увеселениями и придворными дамами, славившимися своей красотой и порочностью, император не спешил ставить нового патриарха, а против его воли и желания ничто не могло свершаться в апостольской православной церкви. Светская и духовная власти срослись в Византии в одно целое и были неразрывны. Так или иначе, но вселенская церковь вдовствовала и до Киевского митрополита никому не было дела.
Княжеские соглядатаи полагали, что именно Киприан в первую очередь заинтересован в смерти Михаила, но как ему удалось подослать убийцу на корабль, не представляли. Впрочем, всем известно, что греки лукавы и хитры, а потому с ним следовало познакомиться, и купеческий сын отправился в монастырь Федора Студита.
Киприан встретил его в выгоревшем от солнца подряснике с узкими рукавами, потертыми на локтях. Представившись торговцем с киевского Подола, Симеон начал издалека:
– Прости, преосвященный владыка, что отрываю тебя от богоугодных занятий, но прознав, что милостью Божьей ты здесь, явился просить тебя как своего пастыря вразумить меня грешного и научить отличать правду от кривды.
Киприан внимательно взглянул на темно-русого молодца с простым круглым лицом, на щеках которого играл слабый румянец. Не часто купцы желают постичь суть христианского учения. Обычно их хватает только на «Отче наш» и «Богородицу», а более всего волнуют вопросы купли-продажи, хотя некоторые любят показать свое благочестие, потому архиерей не отказал.
– Бог вездесущ, а потому обращаться к нему можно всегда и везде. Лишь сосредоточься и непрестанно повторяй про себя: «Господи Иисус Христос, Сын Божий, помилуй мя», задерживая при том дыхание. Особенно чуток Господь к тем, кто сомневается, скептически настроен и даже грешен…
Разойдясь, Киприан вещал до тех пор, пока, взглянув на посетителя, не понял, что его слова плохо доходят до него, и попытался растолковать все доходчивее:
– Святой Григорий Палама[42] учил, что полководец должен командовать воинами, крестьянин возделывать землю, купец торговать, не предаваясь стяжательству, как бы ни искушал Дьявол. Подлинное блаженство достигается только в духовном труде, но и он не должен отнимать все время – часть жизни надлежит посвящать ближним.
– А как же с тем, что легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царство Небесное[43]?
– Имей доброе сердце – и спасешься. Совсем не бедный Авраам через боголюбие и милосердие сам спасся и помог спасению других. Страшны порочные люди, живущие неправдой и обманом при любом достатке. Они такие же враги православия, как турки и латиняне. Ум должен черпать силу в сердце, а не наоборот! Пройди свой жизненный путь достойно, не заботясь о смерти и не искушая ее. Она сама явится в назначенный срок.
– Как это? – не понял посетитель.
– Жизнь во Христе зарождается на земле, а после кончины душа достигает полного совершенства или полного краха… Если упустишь дарованное тебе время, не используешь его для совершенствования своего духа, то не взыщи уж… В этом и есть смысл земного существования…
Симеон с трудом входил в тонкости богословия, на Руси философией не баловались. Окружающий мир постигали большей частью практически. Наконец Киприан вернулся к обыденной действительности и поинтересовался, не женился ли в его отсутствие великий князь Ягайло.
– Не слышал… – неопределенно пожал плечами Симеон.
Москва мало торговала с Литвой, поскольку, природные условия в обоих великих княжествах были схожи, к тому же ему не доводилось бывать западнее Смоленска.
– А что нового в Киеве, как Владимир Ольгердович[44]? – не унимался Киприан.
Не зная, что ответить, посетитель заволновался. Почувствовав неладное, митрополит окинул его испытующим взглядом.
– Ну а как самочувствие протопопа храма киевской Софии Игната?
– Жив, здоров, – наобум ответил Симеон, не предполагая, что тот давно преставился.
– Все это забавно, даже слишком. Однако ныне мне недосуг. Так что оставь меня, человече, – прервал беседу Киприан, поняв, что торговец вовсе не из Киева.
«Откуда же он тогда и зачем явился сюда? Не затем же, чтобы выслушать мою проповедь?» – размышлял он после ухода странного посетителя.
Поняв, что без служки, сообщившего о кончине Михаила, продвинуться вперед не удастся, княжеские соглядатаи взялись за его поиски. По словам посольских, он был рыжеволос, конопат и имел бельмо на правом глазу. Таковых в Царьграде немного… Христианского его имени некто не знал, лишь прозвище – Шишка, что было в духе времени.