Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 40)

В Закавказье у Тимура Гурагана находились незначительные силы, и всадники с севера, спустившиеся с гор, безжалостно опустошали Азербайджан, сея страх и смятение в душах правоверных. К великому эмиру полетели гонцы с мольбой о помощи, а из Каира донесли о заключении союза между Ордой и Египтом. Объединение врагов всегда опасно, потому Щит ислама и Защитник правоверных вознамерился сокрушить сперва Тохтамыша, а потом Баркука, который сосредотачивал свою армию в Сирии, являвшейся провинцией Египта.

Как только войска Тимура Гурагана вступили в южные предгорья Кавказа, ордынцев как ветром сдуло. Не дожидаясь боевого столкновения, оставив за собой множество трупов и пепелища селений, они ретировались. Рейд ордынцев являлся разведкой боем, они только готовились к столкновению с противником.

Меж тем Железный Хромец отправил противнику письмо, в котором говорилось: «Ты знаешь о моих победах, и тебе известно: война и мир мне безразличны. Ты испытал мои благодеяния и мою суровость, исходя из этого выбирай одно из двух».

Хан опрометчиво посчитал, что мир принесет ему лишь видимость добрососедских отношений, и отверг его. Настоящее сотрудничество между двумя улусами было противоестественно. Стоило одному из правителей распустить войска, как другой вторгнется в его владения. Старые осторожные советники рекомендовали Тохтамышу поостеречься, но молодые горячие батыры жаждали воинской славы, что радовало хана и вселяло в него надежду на победу.

Зиму Щит ислама и Защитник правоверных провел у Хорасанского (Каспийского) моря, бьющего в крутой скалистый берег, как в боевой барабан. Упиваясь ласками жен и наложниц, вызванных из Самарканда, он разослал гонцов к тем, кто предан ему, смел и желает обогатиться. Пусть спешат к Дербенту[110], запиравшему проход между морем и Кавказскими горами.

Из уст в уста передавался слух о том, что Железный Хромец, за плечами которого одни победы, набирает воинов. Вскоре его армия начала расти. Со всех сторон к нему стекались те, кто вознамерился рискнуть жизнью. Ратников-одиночек сводили в десятки по языковому принципу, и они избирали себе командиров, а ситников и командиров более высоких рангов назначали исходя из личной смелости и способности руководить людьми.

Как только с гор сошел снег, Тимур Гураган устроил смотр войску, при этом сам проверил всех тщательнейшим образом вплоть до иголок и ниток, словно здесь собирались не воины, а белошвейки. Но все знали: не дай Аллах недосчитаться чего-то необходимого. Такому ратнику и его командиру не поздоровится. Однако на сей раз Железный Хромец остался доволен.

Воинам выплатили жалованье вперед, что вселило дополнительную уверенность в победе. Кто же станет платить зря? Все это в совокупности с жесткой персональной ответственностью и суровостью наказаний способствовало беспрекословному выполнению приказов. Некоторые отослали деньги семьям, чтобы те расплатились с долгами, ибо экипировка воина стоила недешево и для получения денег приходилось закладывать имущество и даже близких.

К каждому походу Тимур Гураган готовился тщательно и скрупулезно, будто страстный юноша к первой брачной ночи. Не являлась исключением и предстоящая кампания. За армией гнали бесчисленные стада коров и овец. Ее сопровождали повозки, доверху загруженные мешками с зерном и сушеными финиками, а мобилизованные великим эмиром крестьяне, следовавшие за войском, возделывали землю, засевая ее пшеницей, с тем чтобы на обратном пути собранный урожай зерно послужило ратникам пропитанием.

Все ждали сигнала к выступлению, но Щит ислама и Защитник правоверных ждал, когда просохнут дороги.

10

Орден Пресвятой Девы Марии обладал полной административной и судебной властью на своей территории, где проживали поляки, литовцы, колонисты из Западной Европы и крещеные пруссы, но не мог проводить следственных действий в отношении еретиков и ведьм. Этим занимался святейший трибунал – инквизиция, подчинявшаяся непосредственно папской курии, а ныне сразу двум куриям. Резиденция этого заведения в Пруссии находилась в данцигском монастыре братьев-проповедников святого Доминика.

Для выполнения поручения великого магистра брату Фридриху надлежало найти общий язык с доминиканцами. Еретиков в Пруссии испокон веков не водилось, но инквизитор ежегодно под Рождество Христово составлял отчет о борьбе с ними. В нем он откровенно лгал обоим святым престолам, что тяготило его на старости лет, хотя прежде делал сие легко, даже беззаботно. Эх, молодость, молодость! Так или иначе, но в Риме и Авиньоне его отчеты попадали в архивы никем не читаемые.

Для возникновения любого еретического движения требовалось по крайней мере осознание основ богословия, как то имело место у богомилов или катар, а ближайшие университеты, рассадники вольнодумства и крамолы, находились в Кракове и Праге. Здесь же, в Данциге, на задворках католического мира, царила блаженная неосведомленность о том, что волновало и будоражило умы европейских богословов.

Что касается ведьм и колдунов, то они хоронились по лесным чащобам или в языческой Жемайтии. С ними отлично справлялся Тевтонский орден, на что имел соответствующие буллы пап Гнория III, Григория IX и других святейших отцов. Иногда глава прусской инквизиции брат Иннокентий мечтал начать расследование, подобное тому, что учинили некогда во Франции над тамплиерами. Вот тогда все завертелось бы по-иному… Но где найти в Пруссии второго Филиппа IV Красивого? Разве что великий магистр отдаст о том распоряжение, но его строго контролировал капитул, который скорее сместит главу Ордена, чем допустит подобное…

В тот день, когда в Данциг явился брат Фридрих, стояла теплая, безветренная погода, но старая кровь инквизитора уже не грела. Несмотря на белый подрясник и накинутую поверх него черную шерстяную мантию, он велел растопить очаг. Жизнь близилась к завершению, и брат Иннокентий пытался осмыслить прожитое, а это не так просто. Без сего жизнь останется незавершенной, оборванной самым недозволительным образом, как то происходит при несчастном случае.

Постижение тайн богословия, страсть к женщинам и желание обогатиться меркнут перед таинством смерти, лик которой ужасен, насмешлив и в чем-то прекрасен. Инквизитор так умел отшлифовать и украсить заимствованные им у других суждения, что остальным казался умнейшим из смертных.

Ныне брат Иннокентий пребывал в дурном расположении духа, наблюдая из окна, как послушники, готовящиеся к вступлению в братство проповедников святого Доминика, неторопливо, если не лениво, подметают монастырский двор. По-видимому им хотелось «восхвалять, благословлять и проповедовать», как гласил девиз ордена «псов господних»[111], и принять монашеский сан. Ох уж эта нетерпеливость молодости! Все приходит в свою пору, когда сил на это уже не остается…

От подобных размышлений инквизитора оторвал человек в белой мантии с черным крестом орденского капеллана, представившийся братом Фридрихом. Окинув его быстрым цепким взглядом, доминиканец понял, что сие посещение не сулит ничего доброго заставило брата Иннокентия насторожиться.

– Чему обязан? – холодно спросил инквизитор, ибо недолюбливал людей Тевтонского ордена, как, впрочем, и те – доминиканцев.

Орден Пресвятой Девы Марии, возникший в Святой земле и создавший христианское государство на берегах Балтики, полагал, что имеет полное право управлять в своих владениях всем и церковникам, не принадлежавшим к братству тевтонов, постоянно указывал их место. Непонятливых высылали из пределов Пруссии.

Покойный великий магистр фон Валленроде прилюдно не раз говорил, что на всю орденскую землю достаточно иметь одного священника, да и того следует держать в железной клетке, дабы не покусал прихожан. Прусские монастыри были бедны и немногочисленны. Орден не желал делиться с «капюшонниками»[112] своими богатством и влиянием.

– Святой отец, я потревожил вас по крайней необходимости, – начал брат Фридрих. – Орден намерен выяснить, не связана ли смерть благородного магистра Конрада фон Валленроде с происками дьявола или с какой-либо иной нечистой силой. Некоторые подозревают, что в этом замешаны великий литовский князь Витовт или польский король Ягайло, которые участвовали в переговорах в пограничном Торне, где великий магистр занемог, а потом почил, хотя прежде слыл крепким телом и духом. Виновник его смерти подлежит духовному суду, если она вызвана нечистой силой, в компетенции которого находятся подобное.

– Согласен с вами, брат Фридрих. Немало людей пользуются ядом, стилетом или удавкой в силу своей порочности, но не имеют отношения к нечистой силе…

– Об этом и речь. Проверьте нет ли здесь ворожбы, и уличите в том виновных. Коли сие не получиться, то дальнейшее уже не ваша забота.

– Бывшие язычники, разумеется, не совсем христиане, а Витовт и Ягайло из их числа. Я обдумаю ваше предложение и сообщу вам обо всем…

Для проведения следствия у инквизиции имелось несколько серьезных препятствий, главное из которых заключалось в том, что великий литовский князь Витовт, а тем более его величество польский король находились вне досягаемости инквизиции Пруссии. В Польско-литовском государстве имелся свой священный трибунал, который возглавлял францисканец брат Казимир из Кракова, а замок Торн, в котором занемог магистр фон Валленроде, принадлежал Тевтонскому ордену. Это затрудняло допросы подозреваемых.