Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 4)

Выйдя из замка, Василий стал спускаться к замершей реке. На льду под крепостной стеной девица в шубке довольно долго каталась на костяных коньках. Приглядевшись, узнал ней княжну Софью. Спустившись и подойдя к берегу реки, остановился. Сделав круг, потом еще один, девица остановилась против Василия, лихо затормозив коньком.

«Воистину ведьма!» – мелькнула мысль, но, стряхнув оторопь, похвастался:

– Только что просил у Витовта руки его дочери. Обещал подумать…

– Ну, ты и наглец!

Слово за слово, разговорились. Княжна поинтересовалась, как он умудрился бежать из Орды? Не страшно ли было?

– Мой батюшка отослал меня к Тохтамышу с «выходом». Сопровождающие меня мужи добились того, чтобы ярлык на Владимирский стол остался за Москвой, но хан оставил меня у себя, как и прочих наследников великих князей: тверского, нижегородского и рязанского. У старшего из нас нижегородского княжича Василия Кирдяпы жена осталась в Суздале, и он попытался бежать к ней, но у брода через Суру встретил татарского посла. Тот спеленал беглеца и вернул в Сарай-Берке. Царь[8] не на шутку разгневался, и Кирдяпе пришлось за свою борзость принять истому заточения… – поведал Василий.

– Так вы, бедненькие, там без женской ласки мучились? Ой, не верю! Признайся, наложниц вам небось присылали? – озорно прищурилась Софья.

В самом деле, как-то на Пасху, в светлое Христово Воскресение ханский евнух привел к нему юную осетинку, дабы разговелся, но княжич застеснялся. Ему тогда было тринадцать, и он отослал ее обратно…

Уловив неловкость собеседника, княжна расхохоталась и переменила разговор:

– А почему бежал окружным путем?

– Тохтамыш тогда откочевал к Хвалынскому морю[9], и мурзы, которых подкармливал батюшка, всё устроили самым лучшим образом. Волжский путь они посчитали наиболее опасным, поскольку по нему в первую очередь и пошлют погоню за беглецом. В конце концов добрался до господаря Молдавии Петра Мушата, а потом оказался в Луцке, и твой батюшка приютил меня. Я ведь изрядно поиздержался в пути, – тут же по лицу княжны понял, что сказал лишнее, и прикусил язык. Он и правда бежал из Молдавии, ибо задолжал людям тамошнего господаря немало и не вернул им ничего. Да и с чего?

Княжна окинула молодого человека холодным презрительным взглядом и съязвила:

– Так ты к нам нищим явился и еще сватаешься… На приданое, что ли, надеешься?

– Дай только на Москву вернуться, будешь у меня в парче да китайских шелках ходить, словно греческая царица…

– Ой ли? Сомневаюсь…

На другой день Витовт призвал к себе молодых людей и, не взглянув на Василия, без обиняков спросил дочь:

– Люб ли тебе московский княжич?

Вместо ответа та опустила глаза и только кивнула. Сделав вид, что уступает дочери, луцкий князь распорядился готовить обручение молодых.

Во дворе замка в рубленой церкви Иоанна Богослова, в которой покоились останки здешних светских и церковных владык, Василий с Софьей обменялись железными перстами и нательными крестами, как то тогда было заведено.

Золотые кольца при обручении тогда не использовались, ибо христиане переняли этот обычай у греков, а там жених с невестой обменивались кольцами в знак верности. Впрочем, в XIV веке этот обряд еще только начал входить в обиход.

Тем не менее, отныне Василий и Софья стали женихом и невестой. Княгиня Анна Святославовна так расчувствовалась, что даже пустила слезу.

4

Весть о помолвке дочери Витовта со старшим сыном, а значит, наследником московского престола достигла Кракова и насторожила членов королевского совета. Всегда недоверчивому и подозрительному Ягайло стало мерещиться, что при дворе двоюродного брата зреет заговор или мятеж. Его величество относился к луцкому князю с некоторым недоверием, а ведь когда-то они были закадычными приятелями.

Думая о Витовте, польский король иногда жалел о том, что не расправился с ним в свое время, как с дядей Кейстутом Гедиминовичем в Лидском замке. Но ему вновь вспомнились слова матушки Юлиании Александровны:

– Пока твой двоюродный брат жив, мы в опасности. Помни, что ты не обычный литвин, а великий князь, и обязан не допустить междоусобиц в своей земле, в этом высший долг всякого государя. Лучше умертвить одного безумца, чем погубить сотни безгрешных душ. Рано или поздно твой пленник вырвется на волю и ты поплатишься за свое добросердечие. Гнилой зуб вырывают, как это ни больно. Выполни же свой долг!

Матушка, мудрейшая из женщин, умела виртуозно распутывать сложнейшие политические головоломки и распутывать замысловатые узлы интриг, сочетая в себе византийскую изворотливость, замешанную на дьявольском лукавстве, с татарским нечеловеческим коварством. Если бы она родилась не женщиной а мужчиной, то оставила бы по себе память на столетия и ее вспоминали бы, как величайшего правителя, но увы… Ныне Юлиания Александровна сильно хворала, это тяготило сына, ибо он знал, что конец у всех один и с этим ничего поделать.

О Ягайло его современники имели разные, порой совершенно противоположные мнения. Лукавый хронист Ян Длугош писал, что государь «после своего крещения в католичество и коронации стал человеком большой набожности и великого милосердия для убогих, вдов и сирот». Однако в душе он по-прежнему оставался православным, поскольку был ближе к греческой культуре, впитанной им с молоком матери. В свою очередь, хитрый интриган, ставший впоследствии краковским епископом, Збигнев Олесницкий упрекал своего государя со всем рвением правдолюбца: «Все добрые качества короля заслоняют его недостатки. Целые ночи он пьет и, разморенный пьянством, отсыпается, а святую мессу слушает лишь по вечерам и как-то отстраненно. Костелы и монастыри не выносили его нежданных наездов до такой степени бывает оскорбленным этим, что чуть ли не половина монахов покидало их…»

Из Великого Литовского княжества доносили, что обстановка там становится все более напряженной, даже угрожающей. Противники Кревской унии сформировали странную, ни на что не похожую коалицию, состоящую из языческих жрецов Жемайтии, Тевтонского ордена Пресвятой девы Марии и православных князей Андрея Ольгердовича Полоцкого с Федором Подольско-Северским.

«Не примкнул бы к ним и Витовт, с него станется…» – с беспокойством размышлял король и на всякий случай послал в Луцк отряд поляков во главе со старостой, а фактическим соправителем Ягайло, сандомирским каштеляном[10] паном Креславом из Курозвенков. Тот обосновался в соседнем с княжеским замком, но большим по размерам кирпично-деревянном Окольном, или Нижнем замке.

При встрече каштелян передал Витовту повеление короля с сего дня прекратить всякие сношения с Орденом, Ордой и Москвой, коли такие имелись, и в дальнейшем о них не помышлял. Это лишь раззадорило князя, но он чего-то выжидал, но чего именно – никто не знал.

Кроме того, Ягайло поручил своему коморнику[11] Прокше, ловкому и смышленому человечку, найти в окружении княжича Василия кого-либо, дабы получать от него сведения о намерениях Москвы.

Сей Прокша родился в семье гончара из Гродно, в детстве сбежал из отчего дома и прибился к одной из воровских ватаг. Однажды люди княжича Ягайло окружили его шайку и всех перевешали, лишь малолетнего тщедушного оборванца пощадили. С тех пор Прокша ни разу не подвел своего нового господина, ставшего вскоре великим литовским князем, а затем польским королем. Прикидываясь то торговцем, то юродивым, то подмастерьем, коморник выполнял самые деликатные и рискованные поручения. Его не брали ни стужа, ни жара, ни кинжал, ни виселица. Посетив ставку Мамая, он договорился о совместном походе на Москву. Дальнейшие переговоры вели бояре и мурзами, но начинал-то их он. Потом Прокша вместе с другими коморниками Ягайло участвовал в убийстве князя Кейстута, сносился с польскими вельможными панами относительно женитьбы Ягайло на королеве Ядвиге и занимался многим прочим, о чем и не упомнить…

Под видом простолюдина в потрепанном зипуне, в простой серой рубахе и лаптях, опираясь на суковатую клюку, Прокша добрался до Луцка. Стража остановила бродягу, но от него так несло нечистотами, что его быстро пропустили, только бы убрался прочь. Коморник мог явиться в Окольный замок к старосте пану Креславу из Курозвенков и найти у него приют, но привык полагаться только на себя. Это не раз спасало ему жизнь, ибо доверяться кому-либо было слишком рискованно.

Перво-наперво королевский коморник проведал, что наследник московского князя прибыл сюда с неким оруженосцем и черным котом, а посему выбора у него не оставалось. Не кота же вербовать? Кроме того, узнал, что почти все деньги, имевшиеся у княжича, тот спустил при молдавском дворе. Там умели вытрясти у чужака все до последней монеты.

Однажды, скучая в городской корчме, Шишка прихлебывал из глиняной кружки мутную бражку, закусывая ее моченым горохом с солью, что было довольно опрометчиво с его стороны – от этого так проносило, что не приведи Господи. Впрочем, для православного человека смерть во хмелю даже сладка.

По своей натуре рында не принадлежал к пессимистам, и ему все представлялось трын-травой. Не успел Шишка осушить кружку, как к нему подсел простолюдин невысокого росточка, тщедушный с лукавым озорным взглядом. Сразу видно – весельчак и балагур. Таких много шаталось по дорогам.