Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 38)

– Благородный брат Конрад фон Юнгинген беседует со священником Иоганном Мариенвердером из Данцига о том, как лучше канонизировать блаженную[103] Доротею[104] из Монтау… – благоговейно и доверительно сообщил капеллану дежурный паж.

Магистр и правда обсуждал свидетельства о недавно почившей Доротее. О ней он знал о ней немного, но достаточно для ее канонизации.

Доротея родилась в семье переселенца из Голландии, в семнадцать лет вышла замуж за данцигского оружейника и родила девятерых детей, что было в ту пору не в диковинку. Четверо из них почили в младенчестве, а еще четверых унесла чума. Убитая горем Доротея вместе с другими богомольцами отправилась в паломничество в Рим. За время ее странствий скончался и ее муженек, что привело ее в полнейшее замешательство. Она отдала единственную оставшуюся в живых дочь Гертруду на воспитание в монастырь, раздала имущество и, получив благословение помезанского епископа Иоганна, замуровала себя в келье. Ее подвижничество заключалось в самоистязании и мистических видениях, которые за ней записывал священник Иоганн Мариенвердер. Она уверяла всех, что через свои экстатические переживания[105] напрямую общается с Господом Богом, а потому к ней постоянно обращались за советом и помощью. Доротея никому не отказывала, и многие благоговели перед ней. Ордену давно требовалась местная святая, и Конрад фон Юнгинген посчитал, что Доротея из Монтау послана Пруссии свыше.

Когда священник покинул великого магистра, тот принял брата Фридриха и наказал ему выяснить, не связана ли смерть фон Валленроде с какой-либо таинственной силой. В первую очередь он подозревал в этом великого литовского князя Витовта или короля Ягайло.

«При чем тут я? – недоумевал капеллан. – Расследования по всякой нечистой силе ведет священный трибунал…» Впрочем, с орденским начальством не поспоришь.

Конрад фон Юнгинген намеревался обвинить Витовта в наведении порчи на фон Валленроде. Помимо брата Фридриха он хотел использовать младшего брата польского государя Свидригайло (которого с принятием христианства именовали Львом), захватившим после смерти матери Юлиании Александровны Витебск. Если они вместе с капелланом Фридрихом обвинят Витовта в чародействе, то репутация последнего окажется безвозвратно испорченной, но для этого требовалось получение неопровержимых доказательств. С сильными мира сего шутки плохи.

Из-за смерти фон Валленроде мир в Торне так и не заключили. Вскоре братья-рыцари вместе с гостями из Франции и Германии и с прославленными английскими лучниками нанятыми за морем в Англии двинулись на Вильно. По пути они дважды разбивали Витовта, но тот неким образом ускользал от братьев.

Несмотря на многочисленность западного воинства, ратное искусство Европы и превосходную для того времени артиллерию, которая уже появилась, защитники города продолжали отбивать штурм за штурмом. Потеряв треть своих воинов, крестоносцы оказались вынуждены вернуться в Ковно. Взять Вильно не удалось, словно языческие боги хранили сей город от воинов креста.

После крещения Литвы Ягайло Орден лишился формальной причины для вторжения в ее пределы. Обе стороны теперь принадлежали к католической церкви, и тогдашние папы Бонифаций IX и Климент VII перестали отпускать грехи участникам походов в Прибалтике. Только существование языческой Жмуди в какой-то степени оправдывало пребывание братьев во Христе в Пруссии, но о том никто не думал.

Перед Витовтом встал вопрос о расширении своих владений за счет Смоленска, Великого Новгорода и Пскова, но о последнем помалкивал.

7

Великому литовскому князю Витовту требовалось упразднить крупные уделы, входившие в его владения и мало считавшиеся с ним. Тамошние правители происходили из той же династии Гедиминовичей, что и он. Постепенно они сжились со своими подданными, женились на местных княжнах и боярышнях, оставив управление своими уделами местной аристократии, которая руководствовалась русским правом, ибо иного не ведала. Требовалось превратить эти владения в провинции, во главе которых стояли бы наместники, всецело зависящие от Вильно, а не князья. Уничтожение сепаратистов – важнейшая задача всякой централизованной власти в любых странах.

Местные князья имели немало заслуг перед своими подданными. Так, Дмитрий (в язычестве Корибут) Ольгердович Северский и Федор Кориатович Подольский вновь заселили подвластные им земли, опустевшие от набегов степняков, и население считало их своими исконными государями. Они не признали Витовта своим сюзереном и заключили меж собой союз против него. Однако действовали они медленно и несогласованно.

Великий литовский князь начал с наведения порядка во владениях Дмитрия Ольгердовича, который самонадеянно выступил ему навстречу, был разбит у Лиды и потерял Новгород-Северский и был свергнут. Его ввергли в подземелье виленского замка, но благодаря ходатайству Олега Ивановича Рязанского, с дочерью которого пленник состоял в браке, его выпустили на волю, а за Лиду и Новгород-Северский дали ему городки Брацлав, Винницу, Соколец и Кременец. Мелочь, вестимо, но хоть что-то. С его независимостью оказалось покончено.

Настала очередь Подолии, занимавшей важное геополитическое положение. За нее боролись Венгрия с Польшей. По пути туда Витовт отнял у Федора Любартовича принадлежащую ему часть Волыни, предоставив вместо того Новгород-Северский на правах наместника, то есть без права передачи города по наследству.

Узнав о приближении литовцев и уповая на каменные стены крепостей, князь Федор Кориатович отправился к Сигизмунду Венгерскому за помощью, поручив свои земли воеводе Нестису (Нестану) и его молдаванам, хотя те слыли проходимцами, каких свет не видывал. Воевода сошелся в цене с Витовтом, и когда подольский князь вернулся из Венгрии, его укрепления оказались в руках неприятеля. Федора Кориатовича поймали и бросили в виленскую темницу. Оттуда он бежал при содействии слуги, перебрался в Закарпатье и просил убежища у короля Сигизмунда Венгерского из Люксембургской династии. Не вмешиваясь в подольскую смуту, тот отдал беглецу жупы[106] Берег и Шарош. С тех пор беглец стал величать себя на западноевропейский манер герцогом.

Витовт за бесценок передал захваченную им часть Подолии Польше, получил за то свободу действий на подвластных ему землях. Отныне Ягайло перестал принимать челобитные от своих братьев Ольгердовичей, предоставив их своей собственной участи. Современники поражались такому его жестокосердию, но давно известно, что не делать добро значительно проще, чем не замечать зла, ибо для этого не нужно предпринимать никаких действий.

За несколько лет Витовт уничтожил все значительные уделы, а мелкие, такие как Ратненское, Пинское, Чарторыйское, Стародубское и Острожское, скорее напоминали скорее крупные поместья, нежели княжества-государства. В конце концов он возмечтал об овладении Смоленском, который к тому времени находился в некоторой зависимости от Литвы и к тому же был раздираем внутренними усобицами меж старшими смоленскими братьями Глебом и Юрием Святославовичами. В этой распре живейшее участие принимала их многочисленная родня, разделившаяся на два враждебных лагеря. Ситуация в Смоленске в некоторой степени напоминала прежнюю суздальско-нижегородскую. До междоусобной войны оставалось рукой подать, но размолвка еще не переросла в вооруженную схватку.

Противоборствующие стороны действовали украдкой: исподтишка нанимали старух-знахарок из Карелии, славившихся своим чародейством, и чернооких киевских ведьм с Лысой горы[107], дабы навели порчу, однако это не помогало. Завели даже несколько следственных дел, в результате которых утопили трех ведьм и задушили одного колдуна. Мечей благодаря посредничеству владыки Михаила противоборствующие стороны пока не обнажали.

Витовт выжидал, будучи женатым на сестре смоленских князей, которая, впрочем, более заботилась о своей увядающей красоте, нежели о родне. Если привлекательность мужчины заключена в уме и решительности, то у женщины – в очаровании, сводящем с ума сильный пол.

Анна Святославовна уже не сулила супругу неземных утех, зато была беззаветно предана мужу. Она даже не упрекнула его в гибели двоих своих сыновей в Ордене, что дорогого стоило. Витовт ценил ее и относился к слабостям жены снисходительно, хотя с годами стал равнодушен ее чарам. Только власть влекла его, ее он жаждал и ради нее способен был на многое, если не на все…

Братья Святославовичи с каждым годом все более ожесточались друг против друга. Распря мало-помалу разгоралась, а Витовт при случае подкидывал поленья в смоленский костерок и ждал дальнейших событий.

Люди рождаются в страданиях и умирают в них. Как следствие этого, они жестоки и плаксивы. Слезы в ту эпоху лили все: мужчины, женщины, государи и нищие по любому поводу и без всякой причины: из жалости, сострадания, горя, радости, боли и Бог знает еще из-за чего.

8

В день «великой казни», как москвичи окрестили кровавое действо у Кремля, Шишка с Анной не встретились, что и немудрено – все пространство перед Фроловской башней оказалось так запружено народом, что яблоку было некуда упасть.

Увиделись на следующий день. Женщина, румяная от морозца, словно недозрелая брусничина, явилась в белом, расшитом по подолу полушубке и синем вязаном платке. Заметив рынду издали, двинулась к нему навстречу, лениво покачивая бедрами. Когда сошлись, прошептала, обдавая кислым чесночным духом, к которому на Руси все привычны, поскольку он пропитывал нутро каждого тогдашнего человека. Некоторые лечили им даже переломанные кости, и, как ни странно, помогало.