Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 30)

– По дому больно скучал, всемилостивейший государь. Прости неразумного мальчонку. Я тогда только из отроческого возраста вышел. Скучал по матушке с батюшкой…

Тохтамыш не искал ссоры, а потому не стал уточнять подробностей бегства Василия. Если он даже казнит того, то что толку? У него останутся еще четыре брата.

– В шахматы научился играть? – ни с того ни с его спросил хан.

Василий Дмитриевич только руками развел:

– Какое там, государь. Уж больно затейливая игра, и фигур много. Шашки попроще…

– Ну-ну… – саркастически хмыкнул хан, считая, что в зрелом возрасте человеческий разум, приобретая глубину, костенеет и теряет гибкость, а потому не способен овладеть шахматами, коли не постиг их прежде.

Поднявшись со своего диванчика-трона, Тохтамыш покинул залу. Прием завершился. Впрочем, москвичи и не рассчитывали на скорый исход дела о Нижнем, а тем более на положительное его завершение. Мигом в Сарае-Берке ничего не решалось.

Не теряя времени попусту, Василий Дмитриевич принялся восстанавливать прежние знакомства. Как-никак, он провел здесь более трех лет, изучил язык и местные нравы, а со многими из здешних вельмож не раз коротал часы за игрой в нарды или на охоте.

– Дядя Ринат, мир твоему дому, – говорил князь, обнимая очередного знакомца, и тот отвечал ему тем же, ибо врагами они становились только в бою, а в остальное время были соседями и товарищами.

Что говорить и как вести себя, князя наставляли бояре:

– Сперва думай, а потом отвечай, слово держи крепко и не бахвалься. Не уверен – молчи, а коли что-то обещаешь, то не иди потом на попятную. Правда не должна походить на ложь, лучше пусть ложь походит на правду, – это постоянно внушали ему бояре, и он вызубрил сие, словно «Отче наш».

При каждом удобном случае москвичи старались «умздить» ордынских сановников, особенно любимцев Тохтамыша Алибея и эмира Бек-Ярык-оглана, которые страсть к деньгам всосали с молоком матери. Ни один из них не мог преодолеть или удовлетворить свою страсть. Постепенно они склонили хана уступить московскому князю.

Для политика на первом месте власть, а любовь, дружба и родственные узы второстепенны. Основным доводом в разговоре Алибея и Бек-Ярык-оглана с ханом было то, что для продолжения борьбы с Тимуром Гураганом понадобится надежный тыл, а это Москва. Не замечая того, Тохтамыш становился игрушкой в руках своего окружения. Не слишком доверяя советникам, он понимал, что в одиночку править невозможно и без соратников не обойтись.

Жизнь при дворе непроста, полна тайн и пронизана незаметным для постороннего глаза противоборством различных группировок. Слово или намек иной раз имеют последствия, сопоставимые с ударом кинжала в спину или попаданием стрелы в грудь.

Борис Константинович Нижегородский тоже имел в Сарае-Берке своих доброхотов, которые понимали, что коли он потеряет власть, то они лишатся побочного дохода. Они незамедлительно донесли о просьбе москвичей своему господину, но тот не слишком доверял купленным за серебро друзьям. Донос из Сарая-Берке показался ему абсурдным. Что они там, кумысом упились? Да и с какой стати хану передавать кому-то Нижний Новгород, только что отданный ему?

Начиналась невидимая для человеческого глаза агония княжества, подобная пожару на торфянике. Огня не видно, но дым идет, и потушить его невозможно. Содружество оседлых и кочевых народов, исповедовавших разные веры и входящих в одну державу, существовало без малого двести лет и не желало распадаться, но не все зависит от желания людей. Есть иные силы, центробежные и центростремительные, противоборство меж которыми неподвластно разуму. В мире происходило и происходит много странного и непонятного. Это человек себя считает венцом природы, но сие, может статься, и не так.

Хан колебался. По ночам его мучили кошмары, вновь и вновь ему мерещился бунчук Тимура Гурагана с рыжими лошадиными хвостами, приближающийся к его ставке. Проклятое видение лишало покоя и вселяло безотчетный страх. Просыпаясь в холодном поту и трепеща, словно осиновый лист под порывом ветра, он расхаживал по спальне, не в силах уснуть и забыться. Чтобы как-то успокоиться, наведывался в гарем в надежде, что женские ласки отвлекут от тягостных дум, но и это не приносило покоя… Опять слышался топот копыт коней Железного Хромца.

В конце концов Тохтамыш уступил своим любимцам, поручив Бек-Ярык-оглану вручить Василию Дмитриевичу ярлыки. Князь глазам своим не поверил, когда получил грамоты. Видно, деньги и правда имеют магическое, сакральное воздействие.

В тот же день Василий Дмитриевич отрядил в Москву рынду Шишку с письмами к любимой женушке Софье Витовтовне и боярину Илье Ивановичу Квашне. В первом он сообщал о том, как страшно соскучился и желает приникнуть к ее ласковому нежному телу, а во втором наказывал ждать его в Коломне с двумя тысячами ратников и боярином Дмитрием Всеволожем. Последнее более всего озадачило Квашню. К чему тут Всеволож?

Самому отбирать дарованное ханом у родственника[83] московский князь постеснялся, упросив Тохтамыша послать с ним посла, дабы тот ввел его в новые владения. Число татар в данном случае не имело значения, при вооруженном сопротивлении у Василия Дмитриевича имелась своя рать, потому хан с саркастической ухмылкой отрядил с ним царевича Улана с сотней всадников.

Ярлык давал лишь формальное согласие высшей ордынской власти на перемену владетеля. После «великой замятни» русские уже не настолько зависели от Орды, чтобы безропотно уступать кому-либо свои наследственные уделы. Захватить власть в Нижнем Новгород предоставлялось самим москвичам.

Василий Дмитриевич стоял на корме ладьи и с наслаждением вдыхал чудные прелые запахи осенней земли. С дерев тихо, кружась под порывами ветра в таинственном шорохе, опадала листва, ложась на струящуюся под ладьей воду. Московский князь миновал Нижний без остановки, что поразило тамошних горожан. Да и самого нижегородского князя.

30

В Кракове на Рыночной площади шумно и многолюдно, а в высоких покоях Вавельского замка за подъемными мостами и крепкими, окованными железом воротами вельможные паны в тишине морщат лбы, размышляя о будущем великой Польши. После долгих и непростых дебатов, несмотря на все, что Витовт сделал дурного для королевства, сановники Польши приняли судьбоносное решение помириться с ним, после того как убить его не смогли. Для этого пришлось отбросить ненависть и желание отомстить за содеянное князем прежде.

По предложению краковского архиерея Петра Выша к Витовту отрядили Хендрика из династии Пястов, сводного брата мазовецких князей Януша и Семка. Еще в детстве его нарекли епископом Плоцка[84], а год назад он принял сан и взошел на епископскую кафедру. Сей прелат мало походил на канонических священнослужителей: любил представления комедиантов, выпивал чрезмерно, не чурался сквернословия и женского общества.

Как бы то ни было, но никто не пользовался таким успехом у прекрасного пола, как церковники, считавшиеся самыми изысканными и пикантными ухажерами. Недурно образованные, они в силу обета безбрачия помалкивали о своих любовных похождениях, что всегда ценили их подружки. Той, которая вкусила любовь клирика, все остальные казались бледной тенью его. Ни военные, ни судейские, ни торговые люди, ни просто богатые бездельники не выдерживали никакого сравнения с носящим рясу.

Двадцатичетырехлетний плоцкий епископ не отставал от своих собратьев, а по молодости и темпераменту даже превосходил многих из них. Некоторые паненки и паны со странной загадочной улыбкой томно вздыхали, вспоминая пригожего статного прелата, принимавшего их в исповедальне или в любом другом месте. При каждой малейшей возможности они посещали проповеди молодого архиерея, млея от его голоса.

По поручению короля Ягайло и королевы Ядвиги Хендрику надлежало заключить с Витовтом «вечный мир». Его полномочия простирались до того, чтобы обещать князю всю коренную Литву, включая Вильно.

В главном капитуле Мариенбурга умные и проницательные мужи отлично помнили, как Витовт однажды уже изменил Ордену[85], и не слишком доверяли ему. Для надзора за князем в Риттерсвердере с отрядом рыцарей находился хитроумный Марквард фон Зальцбах, бывший комтур прусского города Балги, некогда томившийся у него в плену у Витовта. У них тогда сложились искренние, доверительные отношения, он некогда даже умудрился изнасиловать юную Софью. К тому же фон Зальцбах свободно владел литовским, а таких членов Ордена ценили, особенно если они были готовы исполнять любое поручение и выполнить порученное виртуозно, с душой и фантазией, вникая в суть вопроса с полуслова. Будучи речист и начитан, он некогда пересказал Софье роман о Тристане и Изольде, который произвел на нее неизгладимое впечатление. С тех пор княжна убедила себя в том, что плотская страсть от Всевышнего, а все остальное – ханжество, лицемерие и глупость.

Комтуру, встретившему епископа при въезде в тевтонские владения, Хенрик сообщил, что послан с мирными предложениями, и не возбудил в нем подозрений. Да и что может сделать прелат в сопровождении горстки слуг?

В Риттерсвердере на встрече с Витовтом прелат намекнул ему, что не худо бы тому исповедаться.

– Но у меня есть свой духовник, – удивился князь.