Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 32)
Смерть старца опечалила Василия Дмитриевича. Впрочем, они нечасто виделись, ибо нужды в том князь не испытывал, а Сергий с годами все более чурался светских властей. Миряне его знали большей частью в пределах московского княжества, чего нельзя было сказать о церковниках. Покойный вселенский патриарх Филофей, прознав о чудном старце, прислал ему в дар из Царьграда крест, параман[88], схиму и грамоту с благословением на устроение общежитийной обители. Такое многого стоило и случалось не часто.
Постепенно сведения о праведной жизни Сергия разнесли по Руси его ученики: Авраамий Галицкий, Павел Обнорский, Андроник и Савва, Мефодий Пешношский, Кирилл и Ферапонт Белоозерские, Афанасий и Никита Серпуховской, Савва Сторожевский, Димитрий Прилуцкий и другие основали свои обители.
Квашня сообщил государю также, что пронесся слух, будто батюшка великой княгини Витовт Кейстутович сел на великий литовский стол, но официальных подтверждений тому нет. Остальные новости оказались малозначительны: сгорело два села, под Серпуховом поймали и вздернули ватагу лихих людей, хлеба уродились знатные, а значит, народ дотянет до весны… Лежи на печи да подбрасывай поленья в топку и не тужи…
Выслушав бояр, Василий Дмитриевич вознамерился тут же скакать в Москву. У него в душе опять зазвенели серебряные бубенцы: «Со-фья, Со-фья». Динь-динь-динь…
В Сарае-Берке для утехи посольским предлагали наложниц, но князь не пожелал поганиться, хотя мало кто из его спутников от того отказался. Греховная плоть требовала своего. Некоторые мурзы давали приезжим рабынь за определенную плату и имели с этого доход, но Василий Дмитриевич, как и все московские князья, был примерным семьянином. Бояре – другое дело, у них все откровенней, проще… Федор Андреевич – борода уж совсем седа, а пользовался услугами сразу трех чаровниц. Баловник такой…
Много повидавший на своем веку и еще больше наслышанный о всякой всячине Дмитрий Всеволож, узнав о намерении князя тут же отправиться в Москву, даже с лица спал. Не попалась бы Софья Витовтовна на блуде. Кто-кто, а он-то знал кое-что о великой княгине, а потому предложил послать вперед гонца, дабы в столице все приготовили к возвращению государя, но нетерпеливый Василий Дмитриевич только рукой махнул:
– Пустое! Сам о себе доложу…
Путь князь выбрал самый короткий – Болвановскую дорогу, пролегавшую по левому берегу Москвы-реки. Двенадцать с лишним лет назад по ней прошла часть батюшкиной рати на страшное Куликово поле. Из Москвы тогда вышли тремя трактами, а вернулись одним – так велики оказались потери…
На этом пути нередко баловали лихие людишки с кистенем за кушаком. Отсюда рукой подать до глухой Мещерской стороны, где оставалось немало язычников, живших в чащобах, как лесное зверье. Какой с них спрос? Иногда они вылезали на московско-рязанский рубеж «пощипать христиан». Рязанцы за то винили москвичей, а москвичи – рязанцев.
С правой стороны от дороги тянулся болотистый лес: ива, осина, береза, а слева по глинистому берегу реки изредка попадались деревеньки, где в курных избах, потемневших от непогоды, крытых тесом или дранкой, в вони и грязи вместе с домашней птицей и скотиной обитал кривоногий, кособокий народец – оплот земли русской.
Нетерпеливый князь несся, не обращая внимания ни на строения, ни на рощи, ни на встречных. Конь под ним был резвее резвого, потому Василий Дмитриевич опережал эскорт на полверсты. Жадно глотая на скаку воздух, напоенный осенними лесными ароматами – мхов, грибов, опрелых листьев, – он горячил лошадь татарской плеткой-семихвосткой. Под дробный стук копыт вновь и вновь вспоминал счастливые мгновенья минувшего: как митрополит Киприан обвел его с Софьей вокруг аналоя и у него от волнения дрожали колени, как остались одни и новобрачная разула его… Многое, многое проходило перед его внутренним взором, и от этого голова шла кругом.
Наконец показались подмосковные слободы, а потом церковь Николы на посаде. Стрелой пронесся, распугивая попавшихся по пути людей и гусей. Миновав ворота, влетел в Кремль, чуть не сбив зазевавшегося ротозея, не узнавшего его, который еле успел отпрянуть и перекреститься.
– Свят, свят, свят! Ох, не к добру это, ох не к добру… Почил преподобный Сергий, а теперь антихрист по Руси носится! – испуганно вскричал горожанин и кинулся разносить по Москве страшную весть.
По Большой улице, пересекавшей Кремль из конца в конец, князь домчался до своего двора. Там у погребов холопы разгружали возы с соленой рыбой. Увидев князя, все сдернули колпаки. Не обращая ни на кого внимания, Василий Дмитриевич осадил коня у крыльца, спрыгнул наземь и кинулся на женскую половину, распугивая сенных девок, словно куропаток, поднятых на крыло собачьим лаем. Отворил низкую дверь, нагнулся и ступил в горницу.
Княгиня сидела с котом Веней на руках, поглаживая того, а перед ней стоял рында Шишка. Глаза у кота были влажны от переполнявших его воспоминаний или чего-то еще, и он щурился в истоме…
Получив от Шишки княжескую грамотку, Софья Витовтовна, воспользовавшись отсутствием мужа, потребовала от него, чтобы повинился в том, что разболтал о ее маленьком капризе на берегу Волхова, но тот отпирался, как мог, ничего не понимая.
Увидев Василия Дмитриевича, Софья вскрикнула и, зардевшись, словно маков цвет, бросилась к нему на грудь, чувствуя дурманящий запах мужского пота. При этом черный кот, сброшенный ею на пол, недовольно взвизгнул.
Темперамент княгини с трудом мирился с длительным отсутствием мужа но вот наконец-то вернулся… Василий Дмитриевич, в свою очередь, ощутил под рубахой любимое чарующее тело и почувствовал сладость губ. В голове разом помутилось, и поплыло. Сколько это длилось, они не помнили, но придя в себя, увидели Шишку.
– А тебе что здесь надо?
Рында уже открыл было рот для ответа, но княгиня опередила его:
– Звал меня в крестные матери к своему первенцу. Согласилась. Хоть какое-то развлечение. Одной без тебя совсем тошно. Ах, как истосковалась…
– А уж я-то… Спасу нет, – прошептал Василий Дмитриевич, чувствуя, что мысли у него путаются, и велел рынде: – Ступай. Да, скажи, девкам, чтоб баню топили, да живо, и кваску ягодного туда принесли.
Вновь устремив на мужа томный, увлекающий в бездну взгляд, приподнялась на цыпочки и поцеловала Василия в самые уста, не обращая внимания на оторопевшего рынду.
32
Уже не предостережения из Сарая-Берке, а тысячеустая молва принесла весть о получении Василием Дмитриевичем ярлыка на Нижний Новгород. В обреченном граде началось брожение умов. Что грядет далее, никто не ведал, возникали самые невероятные, сказочные версии и предположения. Неисчерпаемый запас сплетен и слухов тревожил умы, приводя их в смятение. Впрочем, без сей приправы жизнь теряла остроту и становилась пресной, скучной и бессмысленной. Одни по привычке отвергали очевидное, другие предполагали самое невероятное…
Последний раз власть в городе сменялась, когда Борис Константинович предъявил племянникам ханский ярлык на Нижний и они, не смея пренебречь волей Тохтамыша, словно побитые псы, поскуливая, убрались восвояси.
Здесь иной раз выбирали государя, почти как в Великом Новгороде, но без веча, а кулуарно, из суздальского княжеского дома. Кандидатов на здешний престол хватало, но сейчас авторитетом хана городу навязывали московского государя, и это многих настораживало…
Шестнадцать лет назад, не убоясь ордынцев[89], подвыпившие нижегородцы умертвили присланного всесильным темником Мамаем посла Сарайку (он же Сары-Ака) и тысячу сопровождавших его нукеров. Теперь улус Джучи претерпел страшное поражение от Тимура Гурагана и не мог быстро оправиться. Однако вновь, как встарь, караван-сараи наполнились купцами, зашумели базары, прилавки которых ломились от всевозможных товаров.
На Волге любили привольную обильную жизнь на широкую ногу. Когда-то, верно, именно так гуляли былинные богатыри в стольном граде Киеве при Владимире Красном Солнышке. Эх, славное, верно, было времечко!
Нижегородский князь Борис Константинович, встревоженный нелепыми слухами, собрал бояр в палате, расписанной чудными греческими фресками. Когда все чинно расселись, он, не в силах совладать с душевным беспокойством, со слезами на глазах напомнил присутствующим:
– Господа и братья, бояре и друзья! Вспомните свое крестное целование, которое давали, поступая ко мне на службу. Коли вы вознамерились отречься от меня, то по крайней мере сделайте сие сейчас, и я удалюсь в Печерскую Вознесенскую обитель, чтобы принять постриг… Вынесите же приговор мне прямо и честно.
«Нашел простаков сознаться в замышленном!» – подумалось многим.
Кто осмелится заявить такое государю, обладающему всей полнотой самодержавной власти? Безумцев не нашлось. Все молчали, хотя на пирах так расходились, что не угомонить, не утихомирить, прости Господи… Вот они ныне сидят перед ним, плечом к плечу, крепкие, бородатые балагуры, рубаки и удальцы, не раз проверенные и испытанные в переделках.
Волей-неволей каждый правитель считается со своим окружением, потому Борис Константинович с тревогой ждал ответа, понимая, что особой популярностью не пользуется, но надеялся на целование креста и клятву верности.
Василий Румянец каким-то звериным чутьем уловил, что на него от князя пахнуло лежалой травой – верный знак того, что тот не жилец. Только теперь он окончательно уверился, что не прогадал. Москва надежней, хотя первым там ему, вестимо, не стать. Может, продал бы друга детства и раньше, да не предлагали… Ныне же он, постарался, как мог, успокоить Бориса Константиновича: