Михаил Орлов – Между молотом и наковальней (страница 26)

– Пока мирные, но думается, что он мной не совсем доволен, – заметил Арсений.

– Церковь без мирской поддержки влачит жалкое существование, а государь без веры теряет власть и становиться изгоем. В их единстве сила.

В стране, где церковь утвердилась не сама по себе, а при поддержке светской власти, волей-неволей возникла зависимость духовенства от сильных мира сего. Князь и бояре вольно или не вольно ограничивали клириков в выполнении ими пастырских обязанностей. Порой даже приходские попы с трудом разбиравшие Священное писание, более зависели от помещика нежели от архиерея, который посвящал их в сан.

– Инной раз мне мерещится, что часть тверской паствы лишь с виду христиане, а по своей натуре язычники…

– Люди – разные, и приучить их к жизни во Христе непросто. Душевный труд не легче труда камнетеса и землекопа, а посему прощай пастве вольные и невольные ее прегрешения. Люди не ведают, что творят, а путь к вере труден и тернист, – наставлял Киприан.

Остальное Арсению предстояло домыслить и выстрадать в бореньях своей души.

Митрополита в Великом Новгороде встретили угрюмый, немногословный архиепископ Иоанн, краснолицый степенной посадник Василий Федорович, который, если судить по носу, понимал толк в наливках, и большеротый, улыбчивый, всклокоченный тысяцкий Селифан Исаакович из рода Лощинских.

Владыка созвал лучших людей: архимандритов, игуменов больших монастырей, «старых»[69] посадников и тысяцких, именитых бояр и зажиточных купцов на пир в своих недавно отстроенных каменных палатах. Великий пост еще не настал, потому чревоугодничали от души. Запеченная на вертеле зайчатина, оленьи окорока, стерлядь, осетрина, белые и черные грузди из Старой Руссы, боровики из Карелии, всевозможные пироги и кулебяки, квасы, кисели, наливки, сладкая белая сицилийская мальвазия, красные греческие вина сменяли друг друга.

Новгород уступал Южной Руси по своим природным ресурсам, но не по своему богатству. Скудные глинистые почвы и суровый климат обусловили его зависимость от хлебных поставок из Владимиро-Суздальской земли. Средства здесь черпали от продажи ремесленных изделий, от торговли медом, воском, льном, пенькой, а главное – от экспорта пушнины.

Влияние архиепископа в Великом Новгороде было даже более сильно, чем в митрополита в Москве. Без благословения владыки на берегах Волхова не начинали ни одного серьезного предприятия – ни политического, ни торгового, ни военного. Более того, владыка возглавлял Совет господ, который фактически правил городом, ибо вече отвечало лишь на вопрос: да или нет. Это определялось громкостью крика и было весьма приблизительно.

Во время пира речь не могла не коснуться недавно возникшей ереси стригольников. Митрополит, не сталкивавшийся с ними, считал, что их не вполне правомерно причисляли к еретикам, а архиепископ, припомнив их кощунственное острословие, настаивал на очищении церкви от скверны.

– Они обличают злоупотребления духовенства и пороки, такие как стяжательство, рукоположение «по мзде» и прочие, но сие осуждает и сама мать-церковь, – заметил Киприан.

Иоанн с этим не согласился:

– Мягкостью и всепрощением не сделать из врага друга. Стригольники отвергают церковную иерархию, не признают таинства причащения и исповеди. Безнаказанность с вседозволенностью придают им смелость. Если это спустить им с рук, то такая каша заварится, что потом и не расхлебать… Клирики у нас, само собой, не ангелы, но и не исчадья ада. Ничто человеческое им не чуждо, грешат помаленьку, но по мере сил каются и указывают мирянам путь к Богу.

По словам Иоанна выходило, что стригольники расшатывали устои православия, и ссылался при этом на грамоту покойного патриарха Нила. Когда до того докатились жалобы на то, что еретики устраивают на площадях публичные молебны, проповедуя свое учение, и составляют «писания книжные на помощь своим приверженцам»[70], то патриарх их резко осудил. При тогдашнем христолюбивом новгородском архиепископе Алексии диакона Никиту, простеца Карпа и еще одного еретика, имя которого не попало в анналы истории, свергли с Великого моста в седой Волхов, после чего большинство еретиков покинули Новгород и перебрались в Псков, а оставшиеся затаились.

– Откуда у тебя такие сведения? – насторожился Киприан.

– Не раз замечаю, что напряженность в городе нарастает именно тогда, когда между Господином Великим Новгородом и Литвой или Орденом начинается размирье… С чего бы такое?

Западное влияние чувствовалось на берегах Волхова явственнее, чем в других землях северо-востока Руси, но торгуя с Западом и порой воюя с ним, новгородцы тесно общались с латинянами, но не перенимали у них чуждого образа жизни. Наоборот, смотрели на ганзейцев и шведов свысока, с некоторым пренебрежением, и те отвечали взаимностью.

Когда тема стригольников исчерпала себя, беседа зашла о торговле, что значительно больше интересовало собравшихся за пиршественным столом. Все оживились.

Взаимовыгодный обмен товарами с Ганзой и Швецией протекал на фоне многовековой политической и религиозной вражды восточного и западного христианства. Коммерческое противостояние порой обострялось, особенно когда разворачивались невидимые для непосвященных сражения цен, ставки в которых бывали весьма высоки.

Случались и казусы. Новгородский служивый князь Семен Ольгердович встретил караван ганзейских судов в устье Невы, ограбил его и как ни в чем не бывало вернулся в Орешек, но некоторые из шведов спаслись и донесли о происшедшем в Стокгольм. Новгороду выставили счет.

В коммерческое противостояние нередко вмешивался престол святого Петра, запрещая продавать схизматикам оружие, доспехи и боевых коней. Успеха это не имело, поскольку на другой чаше весов лежала прибыль и она перевешивала. Так, совсем недавно в город прибыл ломбардец с грузом оружия, несмотря на запреты обоих понтификов.

К концу пира собравшиеся заговорили разом, а потом запели протяжные песни о Садко, ибо здесь собрались люди не худого о себе понятия.

Впоследствии Киприан неоднократно беседовал с архиепископом Иоанном и степенным посадником Василием Федоровичем, но всякий раз впустую. Однажды, после обедни в Софийском соборе, медленно переставляя ноги, он поднялся на амвон[71], простер руку над собравшимися и обратился непосредственно к ним, прося дать ему суд по старине, но люд возгласил:

– Господин! Мы крест целовали и грамоту крестную написали промеж себя, чтобы у Владимирского святителя более не судиться.

– Дайте мне оную писанину, – повелел в раздражении святитель Киевский и всея Руси. – Я сорву с нее печать и сниму с вас опрометчивую клятву. Сие находиться в моей власти.

Все загомонили, замахали руками, словно ветряные мельницы крыльями. «Сколько же здесь собралось людей, которые, не обладая ни умом, ни благочестием, смеют судить о вопросах веры в меру своего убожества», – вздохнул Киприан и перекрестился.

Приближалась распутица, и следовало поторопиться с возвращением в Москву или оставаться здесь до лета. Киприан отлучил новгородцев от матери-церкви и уехал, но никто не сказал по этому поводу ни слова. Приняли как должное.

Для христианина анафема – серьезнейшая кара. Когда-то митрополит Феогност по просьбе Ивана Даниловича Калиты наложил ее на Псков за то, что город дал убежище Александру Михайловичу Тверскому. Псковичи сдались, и беглец отъехал в Литву[72]. Согласно канонам христианства отторгнутые церковью не могли участвовать в святых таинствах, их запрещалось хоронить на кладбище вместе с православными и отпевать. Христианам запрещалось даже общаться с ними.

Новгородцы словно не заметили сего. Попы продолжали вести церковные богослужения, будто ничего не произошло.

26

По весне в Мариенбурге собрался цвет рыцарства Германии, Англии, Шотландии, Бургундии, Лотарингии и прочих западных земель. Надеялись на военную добычу, мечтали о славе борцов за веру и рассчитывали на прощение прежних грехов, которых у каждого хватало. При дворах своих сеньоров они были вежливы и обходительны, но в горячке боя или пьяной ссоре от них не следовало ждать пощады. В амурных вопросах рыцари добивались своего от замужних дам, купеческих дочек, миловидных служанок, а случалось, даже от худощавых Христовых невест – монахинь. Прости, Господи!

Двадцать четвертый гроссмейстер ордена Пресвятой Девы Марии Конрад фон Валленроде происходил из древнего франконского[73] рода и считал свое избрание после смерти предшественника предопределенным, но капитул неожиданно разделился. Часть его высказалась за комтура Данцига Вальрабе фон Шарффенберга. Тут, конечно, не обошлось без интриг папских курий и имперской канцелярии германской нации.

Фон Валленроде все же избрали, но с минимальным перевесом, что заставило его призадуматься. Начало похода на Литву оказалось упущено. Близилась осень, а с ней дожди и слякоть. Не успевая справить «почетный стол» в честь гостей Ордена, его перенесли из Мариенбурга на границу под Ковно[74]. Обычай «почетного стола» возник еще в Святой земле, когда туда прибывали светские рыцари – гости братства Пресвятой Девы Марии.

Некоторые гости встретили это известие с неудовольствием, поскольку некоторые из них, получив подарки, имела обыкновение без всяких объяснения возвращаться домой, уклонившись от участия в боевых действиях. Среди рыцарей имелось немало хитрецов, лжецов и проходимцев всех сортов.