Михаил Окользин – Рябиновый дождь (страница 6)
Я ничего не ответила. Повернулась и пошла вниз по лестнице. Каблуки стучали по ступеням: восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Внизу была дверь на улицу. Я толкнула её и вышла под дождь. Холодная вода ударила в лицо. Бирюзовое платье намокло окончательно, прилипло к телу. Я стояла под дождём и смотрела на серое питерское небо.
«Я в этот мир пришёл, чтоб видеть Солнце...»
Я тоже. Я тоже пришла в этот мир, чтобы видеть солнце. Когда я забыла об этом? Когда перестала его искать? Когда согласилась на вечный октябрь, на серые свитера, на молчание, которое ничего не значит?
Сзади хлопнула дверь. Я обернулась. Никита стоял на крыльце, под козырьком, и смотрел на меня. Дождь барабанил по жестяному навесу. Он улыбнулся — и вдруг показал мне язык. По-детски, дурашливо, как первоклассник. Я рассмеялась.
Смех получился громким, неожиданным для меня самой. Он вырвался из груди, как птица из клетки, и полетел в серое небо. Я смеялась и не могла остановиться. Никита смеялся вместе со мной.
Мы стояли по разные стороны дождя и смеялись. И в этот момент я вдруг поняла: я хочу, чтобы этот день никогда не кончался. Потому что он пахнет сигаретами и свободой. Потому что в нём есть Бальмонт и бирюзовый цвет. Потому что в нём есть я — та, которую я потеряла двадцать лет назад.
Я повернулась и пошла к остановке. Вода хлюпала в туфлях. Волосы прилипли к щекам. На душе было странно: тревожно и хорошо одновременно. Как будто я стояла на пороге. Как будто за моей спиной закрылась одна дверь, а впереди открывалась другая.
Что за ней — я не знала. Но впервые за много лет мне хотелось узнать.
Глава 6. Запах чужого дыма
Домой я вернулась в восемь. Мокрая, замёрзшая, с красными от дождя и ветра щеками, но внутри — горячая, как печка, которую только что растопили и ещё не успели закрыть заслонку. Бирюзовое платье я сняла в прихожей, стараясь не шуметь, и повесила сушиться на дверцу шкафа. Оно висело там, как знамя. Как трофей. Как напоминание о том, что сегодня я сделала что-то, чего не делала двадцать лет, — я сделала шаг в сторону от своей жизни.
В ванной я долго стояла под горячим душем. Вода стекала по плечам, по спине, по ногам, унося с собой холод и дождь, но не унося того странного, нового чувства, которое поселилось в груди. Я тёрла кожу мочалкой, словно пыталась смыть не грязь, а что-то другое. Стыд? Нет, стыда не было. Было что-то иное — смесь восторга, страха и ощущения, что я влезла в чужую историю. Историю, в которой сорокадвухлетняя учительница курит на пожарной лестнице с восемнадцатилетним парнем и смеётся под дождём. Историю, которая не могла быть моей, но почему-то была.
Я надела старый махровый халат — серый, конечно, какой же ещё, — замотала волосы в полотенце и вышла на кухню. Андрей сидел за столом. Перед ним стояла тарелка с остатками гречки и кружка с пивом. Он смотрел в телефон, листал что-то, хмурился, не поднял головы, когда я вошла.
— Явилась, — сказал он, не отрываясь от экрана.
— Я была у Яны в колледже. Открытый урок.
— В этом? — он кивнул в сторону прихожей, где висело бирюзовое платье.
— В этом.
— Я же говорил. Как попугай.
Раньше эти слова меня задевали. Раньше я бы промолчала, проглотила обиду, запила её чаем и пошла спать, делая вид, что ничего не случилось. Раньше — это позавчера. Сегодня что-то изменилось. Сегодня я стояла босиком на холодном полу кухни, в сером халате, с мокрыми волосами, и смотрела на человека, с которым прожила двадцать лет, и не чувствовала ни обиды, ни злости, ни желания оправдываться. Я чувствовала только усталость. Глубокую, древнюю, как сам этот город, усталость от того, что я всё время должна соответствовать. Соответствовать его представлениям о жене. Его представлениям о матери. Его представлениям о том, как должна выглядеть «нормальная женщина».
— Андрей, — сказала я тихо. — Ты когда в последний раз говорил мне, что я красивая?
Он поднял голову от телефона. В глазах — недоумение, смешанное с раздражением.
— Чего?
— Когда в последний раз ты говорил мне, что я красивая? Просто так. Не на Восьмое марта. Не на день рождения. Не когда тебе что-то от меня нужно. А просто так. Потому что ты посмотрел на меня и захотел это сказать.
Он отложил телефон. Кружка с пивом замерла на полпути к губам.
— Лёль, ты чего? Заболела? Температура?
— Нет. Я просто спросила.
— Ну... ты красивая. Довольна?
Он сказал это таким тоном, каким говорят «отстань» или «закрой окно, дует». Слова были правильные, но интонация убивала их на корню. Красивая. Довольна. Как будто я просила милостыню, и он бросил мне монетку, чтобы я отвязалась.
— Довольна, — соврала я.
Я подошла к плите, налила себе чай из остывшего чайника. Села напротив. Андрей снова уткнулся в телефон. Тишина. Только капли дождя барабанили по подоконнику. Где-то далеко, за стеной, снова заработал перфоратор — Смирновы сверху, видимо, решили, что вечер четверга лучшее время для продолжения тоннеля к центру Земли. Кап-кап-кап — капал кран. Дз-з-з — вибрировал телефон Андрея, принимая очередное сообщение.
Я пила чай и думала о пожарной лестнице. О запахе табачного дыма и сырого бетона. О том, как Никита, этот смешной мальчик с браслетом из цветных ниток, читал Бальмонта. «Я в этот мир пришёл, чтоб видеть Солнце...» Он читал, и в его голосе была музыка. Не та, заученная, школьная, которую я слышала из года в год от своих учеников, а живая. Как будто он действительно пришёл в этот мир видеть солнце. Как будто солнце для него всё ещё существовало.
А для меня? Когда я в последний раз видела солнце? Не физически — в Питере с этим объективные трудности, — а вот так, душой? Когда я в последний раз просыпалась с ощущением, что день принесёт что-то хорошее? Что я кому-то нужна не как функция — жена, мать, учительница, — а как я сама? Как Лёля из общаги, которая варила пельмени в алюминиевом ковше и мечтала написать роман.
— Андрей, — сказала я снова.
— М-м?
— А ты помнишь, как мы познакомились?
— Господи, Лёль, ну чего ты сегодня? Ко дню Святого Валентина готовишься? Так он в феврале.
— Просто вспомни. Пожалуйста.
Он вздохнул, отложил телефон и посмотрел на меня. В его взгляде была смесь усталости и снисхождения. Так смотрят на ребёнка, который просит рассказать сказку на ночь, хотя ему уже двенадцать и пора бы понимать, что Деда Мороза не существует.
— Общага. Коридор. Ты варила пельмени в ковше. Я подошёл, попросил пожрать. Ты дала. Мы посидели на подоконнике. Потом пошли курить. Ты кашляла, как чахоточная. Я сказал, что мы будем вместе. Ты засмеялась. Вот и всё.
— Ты сказал: «Лёль, мы горы свернём».
— Ну да. Было дело. Молодой был, дурак. Какие там горы, Лёль? Ипотека, кредит за машину, Яне на учёбу копить. Вот наши горы.
Он взял кружку, допил пиво и встал.
— Пойду я. Завтра рано вставать, Тихомиров отчёт требует за третий квартал. Не сиди долго.
Он вышел. Я осталась одна. Чай остыл окончательно. Перфоратор за стеной замолк. Тишина. Только капли дождя по подоконнику. Кап-кап-кап.
Я сидела на кухне в сером халате, с мокрыми волосами, и смотрела в тёмное окно, где отражалось моё лицо. Бледное, уставшее, с тенями под глазами. Лицо женщины, которой сказали, что её мечты — это глупость. Что горы — это ипотека и кредит за машину. Что красота — это «довольна?» с вопросительной интонацией.
И вдруг я почувствовала запах. Слабый, почти неуловимый, но отчётливый. Табачный дым. Он остался в моих волосах, на коже, на халате. Запах пожарной лестницы. Запах чужой жизни, в которую я случайно шагнула сегодня днём.
Я поднесла прядь волос к лицу и вдохнула. Дым. Сигареты «Winston». Его сигареты. Пальцы, которые держали зажигалку. Голос, который читал Бальмонта.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.