Михаил Окользин – Надя (страница 5)
Этого она не хотела.
— Поехали, — сказала она.
Вадик улыбнулся. На этот раз по-настоящему, широко, обнажая неровные зубы с щербинкой спереди. Он протянул руку и сжал ее ладонь — горячую, сухую, сильную.
— Молодец, — сказал он. — Правильный выбор. Не пожалеешь.
Он завел мотор, и «девятка», чихнув сизым дымом, покатила обратно в поселок. Музыка больше не орала — Вадик выключил кассетник, и они ехали в тишине, нарушаемой только шумом двигателя и хрустом гравия под колесами.
У ларька он остановился.
— Завтра в восемь утра здесь, — сказал он. — Собирай вещи. Много не бери, только самое нужное. У меня багажник маленький.
— А куда поедем? — спросила Надя.
— В Москву, — ответил Вадик так, словно это было самое очевидное дело в мире. — Сначала в Углегорск, переночуем у моего знакомого, а оттуда — на трассу. Там видно будет.
Надя вышла из машины. Ноги были ватные, голова кружилась то ли от пива, то ли от всего сразу. Она подобрала с обочины ведро с углем — половина рассыпалась, но остатка хватит на одну растопку.
— Эй, — окликнул ее Вадик.
Она обернулась.
— Как тебя зовут-то, красавица?
— Надя.
— На-дя, — повторил он по слогам, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Русское. Надежда, значит. Ну, Надежда, до завтра.
Он подмигнул ей, захлопнул дверцу и уехал, оставив за собой облако пыли и запах бензина. Надя стояла у ларька с ведром в руке и смотрела, как «девятка» цвета мокрый асфальт скрывается за поворотом. Сердце колотилось где-то в горле.
Она еще не знала, что этот день разделил ее жизнь на «до» и «после».
Дома было тихо. Мать снова не ночевала. Надя растопила печь остатками угля, сварила чай из мяты и села к окну. В голове крутились обрывки мыслей. Москва. Калифорния. Вадик. Малиновый пиджак. Слово «поехали», которое звучало как заклинание.
Она достала из чулана тетрадку и написала:
Подумала и добавила:
Она спрятала тетрадку, задула свечу и легла спать. Ей снилась Калифорния — синий океан, белый песок, пальмы, качающиеся на ветру. И она сама, в голубом платье с драконами, идет по берегу, а кто-то зовет ее по имени. Но она не оборачивается.
Проснулась она за минуту до гудка. Гудка не было.
Она встала, умылась ледяной водой из ведра, заплела волосы в тугую косу и начала собираться. Отцовский ватник. Смена белья. Тетрадка с карандашом. Платье с драконами — свернула в тугой рулон и засунула на дно старой дерматиновой сумки.
Мать так и не пришла. Надя не оставила записки. Что писать? «Уехала в Москву»? Мать либо не заметит, либо обрадуется — одной проблемой меньше.
В семь сорок пять она уже стояла у ларька. В восемь послышался знакомый шум двигателя, и из-за поворота вынырнула «девятка». Вадик был в том же малиновом пиджаке, но сегодня под ним была белая футболка с надписью «California» через всю грудь.
— Не опоздала, — одобрительно сказал он. — Хорошая девочка. Садись.
Надя села в машину. Дверца захлопнулась с глухим звуком, отрезая ее от Шахты-12. От серых бараков, черного террикона, угольной пыли и холода. От всего, что было ее жизнью последние пятнадцать лет.
«Девятка» тронулась с места и покатила по разбитой дороге прочь из поселка. Надя не оборачивалась. Она смотрела вперед, на серую ленту шоссе, уходящую за горизонт, и думала о том, что там, за горизонтом, ее ждет другая жизнь.
Она еще не знала, какая.
Глава 4. Две полоски
Первые три месяца с Вадиком были похожи на затянувшийся сон. Не хороший и не плохой — просто другой. Надя плыла по течению этой новой жизни, не пытаясь понять, куда ее несет, и не думая о том, что будет дальше. Она слишком долго жила в мире, где «дальше» означало только одно: очередной день, который надо пережить. Теперь у нее появилось настоящее «дальше», и она еще не научилась с ним обращаться.
Они мотались по области. Вадик, как выяснилось, промышлял мелкой перепродажей: купит в Углегорске партию китайских кроссовок, отвезет в райцентр, продаст чуть дороже. Или наоборот — пригонит из райцентра блоки сигарет без акциза, толкнет на углегороском рынке. Бизнесом это назвать было трудно — так, фарца, мышиная возня. Но на бензин, еду и ночевку в дешевых мотелях хватало. А большего Наде и не надо было.
Она впервые в жизни ела досыта. Не суп из кильки с двумя картофелинами, а настоящую еду: пельмени в придорожных кафе, шаурму на рынке, даже пиццу однажды — круглую, с резиновым сыром и кетчупом вместо томатного соуса, но все равно восхитительную. Она впервые в жизни спала на простынях — не на тюфяке, набитом соломой, а на настоящих, пусть и застиранных до дыр, казенных простынях мотелей с названиями вроде «Мечта» или «Заря». Она впервые в жизни мылась под горячим душем — долго, до красноты кожи, смывая с себя угольную пыль Шахты-12, въевшуюся, казалось, в самые кости.
Вадик оказался не злым. Это было главное открытие первых месяцев. Он мог накричать, если что-то шло не так, мог выпить лишнего и стать шумным, неприятным, но руку не поднимал ни разу. И к Наде относился скорее как к попутчице, чем как к девушке. Иногда, в редкие минуты нежности, он называл ее «сестренкой», и в этом слове было что-то щемящее, почти родное.
Они почти не разговаривали о серьезном. Вадик не спрашивал о ее прошлом, она — о его. Им хватало настоящего: дороги, музыки из кассетника, мелькающих за окном пейзажей. Серые поля сменялись березовыми перелесками, перелески — унылыми поселками городского типа, где на центральной площади стоял памятник Ленину с протянутой рукой, а вокруг — ларьки, ларьки, ларьки. Страна менялась на глазах, но Надя не замечала этого. Она замечала только дорогу.
В середине октября они остановились в небольшом городке с названием Ряжск. Вадик сказал, что здесь у него живет «один человечек», который должен денег, и надо задержаться на пару дней. Сняли комнату в частном доме у старухи-бобылки, пахнущей луком и кошками. Старуха взяла предоплату за неделю, выдала ключ и строго-настрого запретила водить гостей и курить в комнате.
В первую же ночь в Ряжске Надя проснулась от тошноты. Резкой, скручивающей, подкатывающей к горлу волной. Она едва успела добежать до ведра в углу комнаты. Вадик спал, отвернувшись к стене, и даже не пошевелился.
Наутро тошнота повторилась. И на следующее утро. И через день.
Сначала Надя списала это на несвежую шаурму или на перемену воды — в Ряжске вода была жесткая, с железным привкусом. Но когда тошнота стала приходить каждое утро, независимо от еды, а к ней добавилась странная, необъяснимая усталость и тяжесть в груди, она начала догадываться.
Догадка была страшная. Настолько страшная, что Надя запретила себе думать об этом. Она продолжала ездить с Вадиком по его делам, сидеть в машине, пока он решал вопросы с «человечками», есть пельмени в придорожных кафе. Но внутри уже росло, ширилось, занимало все пространство ледяное, липкое понимание: что-то не так.
В конце октября, когда они вернулись в Ряжск после очередной поездки, Надя не выдержала. Дождалась, пока Вадик уйдет к своему «человечку», и пошла в аптеку.
Аптека была в центре, рядом с памятником Ленину. Старое одноэтажное здание с деревянными стеллажами и запахом лекарств — резким, больничным, от которого у Нади снова подкатила тошнота. За прилавком сидела полная женщина в белом халате и вязала носок.
— Мне... это... — Надя запнулась, не зная, как назвать. — Тест на беременность.
Женщина подняла на нее глаза, посмотрела внимательно, но без осуждения. Молча достала из-под прилавка картонную коробочку с нарисованным аистом.
— Тридцать рублей.
Надя отдала деньги — мятые бумажки, заработанные в прошлую поездку на продаже сигарет. Взяла коробочку, сунула в карман куртки и вышла.
До дома старухи она шла пешком, хотя можно было доехать на автобусе. Ей нужно было время. Нужно было подышать октябрьским, пахнущим прелой листвой воздухом. Нужно было оттянуть момент.
В комнате было пусто. Вадик еще не вернулся. Надя заперла дверь на щеколду, достала коробочку, прочитала инструкцию — мелкий шрифт на мятом вкладыше. Все просто: опустить полоску в мочу, подождать пять минут.
Пять минут.
Она посмотрела на часы — старенький «Полет» на кожаном ремешке, подарок Вадика на день рождения. Секундная стрелка дергалась, отсчитывая время.
Пять минут.
Она сделала все, как было написано. Положила полоску на край раковины и села на стул, глядя на часы. Стрелка ползла медленно, издевательски медленно. Тик-так. Тик-так. Тишина в комнате звенела в ушах.
Первая полоска проявилась сразу — контрольная, яркая, четкая. Значит, тест работает.
Вторая появилась через минуту. Сначала бледная, едва заметная, как тень. Потом все ярче, ярче, пока не сравнялась с первой по цвету.
Две полоски.
Надя смотрела на них и не чувствовала ничего. Ни страха, ни радости, ни отчаяния. Только пустоту. Огромную, звенящую пустоту внутри, как в заброшенном бараке, где когда-то жили люди, а теперь только ветер гуляет по комнатам.
Она была беременна.
Она сидела на стуле и смотрела на две полоски, пока за окном не стемнело. Потом встала, завернула тест в бумажку, сунула в карман и вышла на улицу. Дошла до мусорного бака за домом, выбросила бумажку. Вернулась в комнату, легла на кровать и уставилась в потолок.