Михаил Нисенбаум – Волчок (страница 40)

Как часто случается, когда на Вадима нисходит вдохновение, что-то изменилось в его негромком тенорке, голос его стал приглашающим пространством, в которое хотелось доверчиво войти и оглядеться. Он говорил скоро, не то чтобы с акцентом, но каким-то своим особенным говорком, к примеру, то и дело заменяя «щ» на «ш», так что слово «мощный» звучало как «мошный». Но если Крэм попадал на рельсы смысла и увлекался рассуждением, его говорок звучал уютно, по-домашнему, и начинало казаться, что в мире все обдумано и защищено. Вот и сейчас сами шаги аргументов, самая походка его рассуждений заставили меня присоединиться к этой мысленной прогулке.

Тем временем Крэм уже говорил о весеннем кентавре на зеленеющих после долгой зимы лугах, когда конь тащит человеческое тулово без спросу, а человеку кажется, что так задумал именно он. За окном, как и прежде, темнел серый мартовский понедельник, и картина весеннего поля – где? в Греции? во Фригии? в Вяхирях? – и пьяный от жизнелюбия галоп кентавра в круглых поповских очочках – была забавной и желанной одновременно.

Я и оглянуться не успел, как три часа пролетели тремя птицами. Перед тем как попрощаться, Крэм сказал, что через пару дней в Эмпатико приезжает Лида, и я могу передать ему или Варе что угодно. Мне совсем не понравилось, что он называет Варвару Варей, но приезд Лиды – хорошая новость. При Лиде гипнотизирование главного художника невозможно: Лида своего не упустит. Хотя и она вроде тоже под гипнозом…

Россыпью стучали клавиши, темный день незаметно оказался вечером. Примерно на середине слова «противоречие» зазвонил телефон. Сняв трубку, я услышал тоннель тишины, но тишины обитаемой: в нем кто-то вздыхал, цокал, пощелкивал.

– Варя? – спросил я у тоннеля.

Тоннель потемнел, и заикающийся голос произнес:

– Это Арте-те-мий Т-т-тархов. Вадим Маркович по-по-поручил по-по-позвонить вам на т-т-тему созданий.

Оказалось, едва закончив разговор со мной, боговдохновенный Крэм позвонил Артемию и сообщил, что мы будем писать книгу втроем. То есть писать будет Михаил, а Артемий с Вадимом Марковичем будут «подбрасывать дровишки», как изящно выразился профессор. Артемий будет присылать мне «руду», а я начну отливать из руды «золотые слитки».

– Как-то не довелось слышать про золотую руду, – проворчал я.

– Это образ Вадима Марковича. Можно отливать что-нибудь другое.

Когда речь о распоряжении Вадима Марковича, Артемия с пути не сбить. Буквально через день-другой он пришлет мне описание нового создания.

– Кто же это будет?

– Бастинда.

– При чем тут Бастинда? Мы сегодня описывали кентавра. Кентавр и Бастинда, они, если честно…

– В эти материи, Михаил, я стараюсь не вникать, – сильно заикаясь, но с достоинством возразил Артемий. – Впредь до особых распоряжений.

– Да ведь никто не будет серьезно относиться к такому труду. Что там дальше? Курочка Ряба? Архетип дядюшки Ау? Психологическая травма Капитошки?

В трубке раздались короткие гудки. Очевидно, Артемий почувствовал, что, если он станет выслушивать все эти насмешки, его могут счесть присоединившимся. Возможно, сейчас он протирает трубку святой водой или физраствором. Святые угодники, неужели мне придется писать книгу про психотип Бастинды?

В девять вечера на набережных не было даже влюбленных. По черной воде между разбитых льдин плавали почти невидимые утки.

Когда я спускался в метро, навстречу по эскалатору поднимались две девочки, которые что-то весело выкрикивали. Они кривлялись, пританцовывали, явно адресуясь к публике, которой не было, если не считать меня. Когда мы поравнялись, я расслышал слова, которые девочки выкрикивали хором: «Зига – ой! Зага – ой! Зига-зага, зига-зага, ой-ой-ой!» Видимо, это были болельщицы или подружки болельщиков. Лет по четырнадцать, хорошенькие, румяные, звонкоголосые. Почему-то вспомнилась фотография, на которой милый малыш одет в форму гестаповцев – в фуражечке, с красной повязкой на рукаве (свастика посередине). Уже войдя в полупустой вагон, я слышал, как заевшую пластинку, девичьи голоса, со смехом повторяющие «Зига-зага, зига-зага».

На другой день разговор с Эмпатико был отложен: Вадим с Варварой и Андреем поехали в Ассизи к кузнецу, который должен был ковать спинки гостевых кроватей. Об этом мне сказала Алена. Я не стал спрашивать о Варе, но напряженно ждал, что во время разговора администратор проговорится и случайно выдаст хоть какие-нибудь сведения. Но Алена отвечала только на прямые вопросы, приветливо и коротко.

Крэм позвонил уже к вечеру. Чувствовалось, что он обеспокоен.

– Михаил, я стараюсь обходиться с Варварой бесконечно бережно. Иду на поводу, выполняю малейшие капризы, часто абсолютно вздорные. Ну вот, пожалуйте: купили дорогущую краску для стен, сорок литров, начали красить, а она отваливается лоскутами. Видите ли, главный художник не удосужился прочесть инструкцию.

– Наверное, там было по-итальянски…

– И что теперь? Потеряны деньги. Хуже того, потеряно время. Сейчас надо отдирать уже нанесенное, ехать за новой краской. Нельзя же так, ей-богу!

Я возражал с одушевлением, мол, и у нас с вами случаются ошибки, наверстает – Варвара мастер ускорения в авральном режиме. Говоря это, я упивался уже одним тем, что вслух беседую с кем-то о моей возлюбленной, которая отказывается разговаривать со мной.

– Михаил, мы тут все уже дымимся. Ладно, давайте о наших делах.

Насчет Бастинды и прочих смешных персонажей, говорю. Неужели вы не понимаете, что всякие мухи-цокотухи обрекают ваш труд на несерьезное отношение?

– Муха-цокотуха? Спасибо за подсказку. Превосходная метафора!

Шутил он или говорил от души?

– Идеальная модель женской виктимности, – продолжал профессор. – Домовитая, услужливая, предлагающая себя. Женщина между двух мужчин: тиран со связями и молодой пассионарий, от которого муха хочет детей.

– Какие дети у мухи и комара?

– Не надо все понимать буквально.

К своему ужасу я вдруг понял, что Вадим Маркович – типичный паук со связями, уловивший муху-Варвару. А я кто? Сбежавший комар?

– Вадим, ваши клиенты – не дошкольники. Оценят ли они, что вы тащите их в песочницу?

– Вы ошибаетесь, Михаил. Про кентавров эти люди то ли слышали, то ли нет. Но когда мы однажды распределяли на тренинге роли по Карлсону, вы не представляете, какой это был восторг: главбух – фрекен Бок, Карлсон – руководитель отдела логистики, Малыш – помощник гендиректора. Напрасно вы полагаете, что взрослые хотят играть во взрослых.

В его доводах был напор, усиленный раздражением на Варвару, перепутавшую краску, и на меня, навязавшего Варвару ему. Продолжать спор не имело смысла.

«Только бы они не наседали сейчас на Варю с попреками. Она все исправит, ночами будет работать, я ее знаю. Но если ей станут постоянно выражать неудовольствие, то увидят не муху, а гарпию. Будем ли мы описывать гарпий?»

Вечером снег закручивался в воронки и вальсировал с фонарями. Я опять пытался дозвониться до Варвары и слушал, как плывут долгие гудки, точно порожние баржи небесного флота.

Антон Турчин созвал нас на совещание. Совещаться на Маросейке он не хотел, поэтому мы собирались в кафе «Карма»: Антон, Алиса Кан, я и Леся Курацкая, поступившая на работу на прошлой неделе. Принимая на работу Лесю, Крэм описал ее обязанности точно так же, как описывал обязанности любого нового работника. Начал он с того, что Леся будет отвечать за набор групп, но потом увлекся, прибавив к этому, что она должна руководить рекламой, маркетингом, описывать новые события и координировать работу остальных. Таким образом, в Эмпатико все отвечали за всё, все координировали всех и все всем были начальниками. В частной беседе Крэм внушал каждому, что главнее всех именно он, его теперешний собеседник. Все давно понимали, как действует профессор, но каждый раз, когда начинался какой-нибудь спор – а он начинался каждый раз, когда мы встречались, – в какой-то момент один из руководителей вдруг забывал о мнимости своего руководства и начинал горячиться, обижаться, краснеть. В остальных одновременно просыпалось желание поставить выскочку на место. От этого совещающиеся стремительно глупели, разговор сбивался на обочину и дело опять застревало на месте.

В кафе тихо играла электронная плясовая, официанты зевали и таращились за окно, посетителей почти не было. Антон сказал, что нужно срочно упаковать «Клей для разбитых сердец». Последний не проводился ни разу, и Крэм то и дело менял мнение о нем. Скажем, по утрам считал «Клей» безнадежной историей для неудачников, а к вечеру думал, что на него следует сделать ставку. От утра к вечеру колебалась и цена: утром профессор оценивал тренинг как китайский веер, к вечеру цена вырастала до стоимости небольшого колье с африканскими бриллиантами. Возможно, по вечерам он чувствовал одиночество и мысленно включал себя в потенциальные посетители «Клея для разбитых сердец». Тренинг придумал Геннадий Кульков, кандидат двух наук и отец трех детей. Через час он должен был присоединиться к нашей встрече.

– Кому нужен этот «Клей»? – Антон задумчиво накручивал локон своей медно-рыжей бороды на безымянный палец. – Лучше бы сделали тренинг для отцов.

– По-моему, на «Клей» пол-Москвы приклеится. Отличная идея, – возразила Алиса.