Михаил Нисенбаум – Волчок (страница 42)
Угадай, чего я сделал? Пришло мне на ум узнать, где живет Мацарская, мой враг, которая жизнь поломала. Так ведь я думал, помнишь? Посмотрел расписание, когда она будет на Маросейке в следующий раз. Приехал, поставил машину так, чтобы никто не мог незаметно для меня ни въехать, ни выехать. Нет, никакого оружия у меня не было, ни ножа, ничего такого. Сначала, думаю, узнаю адрес, график ее, а там видно будет. Стою. Подъезжает ее машина, «судзучка» дамская. Долго не выходит она. Наконец явилась. В черных очках притом, как шпион. А день не сказать чтобы солнечный. Хмарь какая-то, дрянь погода. Ладно, жду, курю, радио слушаю. Там про отвод тяжелых вооружений говорили, про донецкий аэропорт. Слушаю, меня аж трясет. Давно стемнело, часов пять просидел в машине без движения. Есть хочу – из еды у меня только мятная конфетка.
Люди разные входят, выходят. Уж, думаю, не пропустил ли? Может, машину оставила, сама на метро или с кем-нибудь уехала. Все-таки жду. Еще с полчаса прошло, вижу: идет. Уже вечер, фонари горят, а она в темных очках. Садится в машину, выезжает. Трогаюсь за ней, на расстоянии, конечно, держусь. На светофоре она проскакивает на желтый. Между нами три машины. Все, думаю, потерял. Еду наудачу, сворачиваю на бульвары, разгоняюсь – опа! – вот она, «судзучка». Свернула на Большую Бронную, остановилась, заходила в магазин, вышла с каким-то свертком. Потом в переулки, значит. В Богословский, что ли. Я не отступаю и не приближаюсь. Наконец машина ныряет в арку. Приехали, значит. Останавливаюсь метров за пятьдесят, выхожу, иду на своих двоих. Вижу ее машину во дворе, фары еще горят. Короче, выбирается она, захлопывает дверь, блокирует замки. А сама в телефон глядит. Натурально, не видит ничего – как ты ночью сквозь черные очки разглядеть что-то хочешь?
Тут она ровно услышала мои мысли. Огляделась по сторонам, поднимает очки. Мама дорогая! У нее такой фингал, как будто она на ринг выходила и получила в глаз. Огромный, страшный синяк! Увидел я это и как бы очнулся. Типа представил, как это я сам женщину ударю или убью. Даже не Мацарскую – любую женщину. Может, даже жену мою бывшую. Это, короче, ни в какие ворота не лезет. Душу все равно не отпустит, только грех на душу примешь. Да и Рената к тому же уже с фингалом, бог не фраер. Ни убавить ни прибавить.
Ужищев засмеялся и впервые посмотрел мне прямо в глаза. От его рассказа было не по себе. Пусть развязка оказалась безобидной, но какой-то случайно безобидной, что ли. Несколько минут мы шагали молча. Я не сразу решился спросить:
– А что было бы, если бы у Ренаты не было синяка? Кстати, я ведь видел этот синяк своими глазами.
– Меня это больше не волнует, – ответил Ужищев жестко и безразлично. – У меня теперь другие дела, совсем другие.
– И вообще почему Мацарская? Там же какой-то дядечка был, ученый шарлатан. Никитич или как?
– Тимофеич. На Тимофеича я налоговую полицию натравил. Больше он не практикует. А может, легализовался. Говорю же, мне это по барабану.
Мы зашли в кафе. Здесь было тепло, а перегородки из тонких реек были оплетены лозами искусственного винограда. Мы заказали кофе, поговорили про Италию. А потом Алексей рассказал, что «помогает МЧС собирать гуманитарку» для Донбасса.
Я почувствовал нечто вроде того, что мог бы ощутить человек, рыбачащий в море, увидев, что прямо под его маленькой лодкой темнеет, сгущается, разрастается гигантская тень то ли кита, то ли подводной лодки, то ли иного чудовища, поднимающегося на поверхность. От этой темы уже невозможно было отплыть, но любое соприкосновение с ней казалось опасным или безнадежным. «Гуманитарный груз в Донбасс» – человечная часть бесчеловечного дела. Притом нет никакой уверенности, что к этой человечной части – доставке еды, медикаментов, стройматериалов – не прибавляется, скажем, поставка оружия.
Война, которая одним виделась исполнением братского долга, другим – беззаконным вторжением на чужую землю, не была войной двух государств в точном смысле слова. Две страны, еще недавно бывшие одной, не успели стать настолько чужими, чтобы разойтись на расстояние подлинного отчуждения. По сути, это была братоубийственная война. То, что этого обстоятельства не желали замечать обе стороны, вынуждало каждую из них раздувать враждебность и рисовать противника куда большим врагом и злодеем, чем это было на деле, чтобы воевать с большей уверенностью в своей правоте. Главная война шла в умах и за умы. Новости, телепередачи, реклама, искусство – государство и общество с обеих сторон изолгались ради единственной цели – стать врагами по-настоящему и больше не испытывать сомнений: стрелять или не стрелять друг в друга. Врагами при этом становились не только граждане воюющих стран, но раньше всего соотечественники внутри собственного государства.
Уличение во лжи сделалось самым враждебным поступком, особенно если уличающий и уличаемый были согражданами. Скажи я Алексею, что гуманитарная помощь может оказаться не вполне гуманитарной и не то чтобы помощью, услышал бы горячий упрек в нежелании помочь голодающим и лишенным крова. Такой упрек был бы не лишен оснований, равно как и мои сомнения, поэтому я сказал:
– Знаешь, у меня под Киевом родственники. Сестра моего деда, ее сын дядя Коля и их дети, а теперь еще и внуки. Моей матери оттуда приходят открытки – на Восьмое марта, на день рождения, на Новый год.
– И чего? – спросил он с вызовом.
– А еще я помню, как приезжал туда, как мы собирали лещину и катались вместе по песчаным откосам. Знаешь, как веретенца. Или как маленькие бревна. Это было счастье.
Он промолчал. Возможно, по той же причине, по какой я не стал высказываться о гуманитарном конвое. Покидая кафе, мы оба, кажется, чувствовали, что и надо бы договорить, но сейчас из такого разговора ничего не выйдет. Алексей сказал, что спешит, мы попрощались и зашагали в разные стороны.
Мимикрия четырнадцатая. Последняя весна повсюду
Как получается, что какой-то из дней становится первым весенним? Уже случались весенние обманки и западенки в феврале, даже в январе, сразу после Крещения. Но каждый год с одного какого-то дня начинается неотменимая, безостановочная весна. На дотлевающих сугробах темной кольчугой поблескивает ледяная корка. Вдруг слишком заметно блеснет в ярком небе пролетающий самолет – точно это твоя личная первая ласточка. Воздух обретает вкус и запах, а к тебе возвращается радость ко вкусам и запахам. Но главное – этот гул вокруг. Точно в ушах отложило, и ты слышишь миллионы вестей из всех слоев воздуха, звуки земли, звуки воды. Идешь, глядя на пегие проплешины холмов-ложбин, и сразу ждешь – вот здесь будет молодая трава, отсюда брызнут цветы, если не прямо сейчас, то через минуту.
В Италии уже и ждать не надо, там вот-вот зацветет вишня, а поля зелены не первую неделю. Давно бегут ручьи, на большинстве деревьев проклюнулись листья, а на юге уже кудрявится солнечная стружка жаворонкова пенья. По-итальянски жаворонок – альёдола. Надо прощаться, пора забывать. Звонили из Эмпатико, сказали, что Варварины билеты снова сдали и перенесли отъезд еще на два месяца. От нее, как и прежде, ни слова. Моей гордости навсегда не хватило. Никогда не хватает. Я снова писал и звонил Варваре, сначала в легком тоне, словно ничего не произошло, словно не было двухмесячного молчания, потом жалобно, затем с возмущением. Это я, отказывая себе в необходимом, возил ее в путешествия по всему миру! Это благодаря мне она сейчас находится в Италии! С чего она взяла, что со мной можно обходиться так бесцеремонно? Я уже забыл, что недавно считал Варварино пренебрежение прекрасным поводом для расставания.
И все же в глубине души я знал, что любая жестокость, которую можно ожидать от моей бывшей (бывшей?) возлюбленной, изначально мной допущена и прощена. Я уже простил ей столько непростительного, что трудно вообразить ту степень безобразия, которая стряхнет с меня завороженность всеми Варвариными стрекозами, былинками, персидскими узорами и волчьими песнями. Ненавижу себя, ненавижу любовь! Если можно назвать любовью такое разрушительное недовольство. Возможно, то, что я кое-как мирюсь с собой, как раз означает «возлюбить ненавидящих себя»?
Кружева льда по краю обрушенных луж. Город – огромный зал ожидания, наполненный светом и гулом. Кто-то кого-то встречает, кто-то собирается в дорогу. А я-то что здесь делаю?
Позвонил Ольге. Ольге нельзя звонить слишком рано: просыпается она часа в два-три, потом долго еще не поднимается и смотрит на птиц. Окно в спальне всегда приоткрыто, на подоконнике горкой лежат подсолнуховые семечки. Ольга уверяет, что
Слеток на что уж маленький, а какой смышленый – не огрызается, не спорит: мол, а чего собаки тогда лают во весь голос? Ходит аккуратно, ест вполголоса. Может, кто-то не поверит Ольгиным рассказам, а я вот верю. И в то, что дятел ест на цыпочках, и в собак, поющих хором. А если Ольга расскажет, что ее лягушки по утрам чистят зубы (себе или самой Ольге), я первый восхищусь рассказом.