Михаил Нисенбаум – Лис (страница 75)

Промелькнула неделя, которую Сергей Генрихович провел в ощущении тайной благодарности окружающих. А перед самым Новым годом случилось важное событие: вышел в свет первый выпуск газеты «Наш университет». Пачки газет были выложены на каждом этаже в самом конце дня. Тагерт заметил уже прочитанный кем-то и оставленный на скамье у гардероба экземпляр и, выходя из университета, сунул его в портфель, чтобы прочесть в метро. Газету напечатали на плотной бумаге, что делало ее не совсем похожей на газету.

В вагоне он встал у закрытой наглухо торцевой двери и принялся за чтение. На первой полосе помещалась большая фотография Водовзводнова, сидящего в Ленинском зале аккурат у ног нарисованного Ильича. Под фотографией начиналось интервью с ректором, растянувшееся еще на полторы полосы. Дальше помещалась статья о грядущей межвузовской конференции, поздравление профессора Ткебучавы с шестидесятилетием и карикатура на опаздывающих студентов.

На последней полосе Тагерт увидел заголовок «Новое поколение выбирает… театр!» Многоточие в заголовке умиляло наивностью. Словно читатель, уставившись на три точки и не замечая слова «театр», успевает растеряться в догадках, что же выбирает новое поколение: спорт? экзистенциализм? конфетки?

Сергей Генрихович не тотчас принялся за чтение, оттягивая момент заслуженного воздаяния и похвал, которые, как он предчувствовал, окажутся пусть щедрыми, но не вполне точными. Перейдя на свою линию и угнездившись между двумя старушками, он с удовольствием вздохнул и начал читать. Имя автора – Григорий Южный – напоминало псевдоним. Тагерт видел его впервые.

Наконец-то в нашем любимом университете появилось то, чего все давно ждали, – писал Григорий Южный, – студенческий театр. «Чего же вы ждали, – снисходительно подумал Тагерт, – создали бы сами». Словно отвечая на эти мысли, рецензент продолжал: и вот молодые таланты ГФЮУ собрались вместе, чтобы порадовать зрителей новой постановкой, комедией «Счастливый Одиссей». Тагерт одобрительно кивал, не переставая иронически улыбаться. Однако по мере чтения его кивки понемногу утихли, а улыбка застыла, покосилась и, повисев на лице с минуту, исчезла. Автор статьи перечислял актерские удачи, хвалил режиссерские находки Алевтины Углановой, не пожалел добрых слов для танцовщиц, которые, «не избери они поприще юристов, вполне могли бы украсить любой хореографический коллектив России». Более всего восторженных восклицаний пришлось на ректорат университета и оба деканата, обеспечивших театр всем необходимым, а студентов шикарными возможностями. В заключение журналист доверительно сообщал: из осведомленных источников редакция узнала, что спектакль – только начало. Театр – хорошо, а КВН и научное студенческое общество – лучше. Вперед, любимый ГФЮУ, к новым победам!

В рецензии, занимавшей почти всю полосу, не было сказано ни единого слова о том, кто придумал театр, сочинил пьесу, собрал актеров, вел репетиции, закупал аппаратуру и даже ставил те самые танцы, за которые расхваливали сирен-студенток. Имя Тагерта не называлось ни разу, равно как и имя Константина Якорева, который не только с блеском сыграл главную роль, но также сочинил музыку и своими руками создал большую часть декораций для спектакля.

«Кто этот Григорий Южный? – думал ошеломленный Тагерт. – Почему он взялся за статью о театре? Откуда эта подлая несправедливость?» Очнувшись, он обнаружил, что проехал свою станцию. По всему вестибюлю в своды врезались металлические опоры, похожие на скобели для сдирания коры.

В первый день зимней сессии у дверей столовой Сергей Генрихович налетел на Нуанга Кхина. Плоское лицо Нуанга показывало улыбку, какой зияет театральная маска, символизирующая комедию.

– Спектакарь ороши. Говорят, неманого эритный.

Последнее слово Тагерт не распознал, но переспрашивать не стал. С того дня, как появилась удивительная рецензия в газете «Наш университет», с латинистом произошли серьезные изменения. Прежний Тагерт летал по коридорам университета, радуясь каждому встречному. Теперь на переменах он сидел в преподавательской, уставившись в книгу неподвижным взглядом. Ему не хотелось встречаться ни со зрителями, посетившими его спектакль, ни тем более с актерами.

Неизвестно, кто написал статью, но ни один из актеров, которых Тагерт считал товарищами, не выразил ни возмущения, ни даже удивления написанному. Никто не произнес ни слова сочувствия, это казалось Сергею Генриховичу отступничеством. Не идти же самому в редакцию газеты! И что бы он мог заявить? Вы меня не похвалили? Смешно. Почему-то больше всего он ожидал поддержки от Алевтины Углановой, которую объявили единственным режиссером спектакля. В статье она выглядит самозванкой, кому как не ей восстановить справедливость? Да, у них случались размолвки, но они трудились плечом к плечу, часто обсуждали вдвоем прошедшие репетиции, Аля рассказывала о себе, о семье, о своей любимой таксе – искренне, трогательно, забавно. Тагерту казалось, они друзья. Да, он думал, что в театре обрел новых друзей. И где эти друзья теперь, когда ему плохо?

Единственный, с кем удалось поговорить о проклятой статье, был Костя. Даже по телефону Тагерт слышал, что Костя светится от счастья и не в состоянии понять, как можно огорчаться в таком прекрасном, переполненном любовью мире. Прежде – Тагерт в этом уверен – Костя Якорев возмущался бы несправедливым замалчиванием их имен. Но сегодня он благодушно заметил:

– Мы ведь ради чего создавали спектакль? Ради того, чтобы нас по голове гладили?

– Нет, конечно, но…

– Путешествие! Мы путешествовали в такие времена и мысли, куда иначе не попадешь. Как Одиссей. Разве этого мало?

Счастье Якорева было непрошибаемо. Тагерт понял, что остался один.

В конце концов пришлось рассказать отцу. Эльгиз Мешадиев откладывал этот разговор до последнего, зная, что отец снова покажет, как разочарован. И непременно поставит в пример Джамала, младшего брата. А если не рассказывать, как разрулить? Отец позвонит ректору или кому-то еще, по идее, все долги прошлого курса простят, а уж в новом году Эльгиз постарается. Универ обязан Госнафте, есть какая-то программа, по которой детей топ-менеджеров принимают без экзаменов, – Эльгиз так и попал в ГФЮУ. Тогда отец сказал: поступить помогли, учиться будешь сам. Еще не упустил усмехнуться: а Джамал бы поступил своими силами. Эльгиз не всегда понимает отца: он старший сын, это что-то значит? Или то, что имеет значение в Баку, в Москве не важно? Эльгиз часто думал, что Москва – не лучшее место для парня-мусульманина. Не потому, что кто-то плохо относится, а потому, что шариат здесь, считай, не действует. Сегодня ты соблюдаешь предписания, завтра нет, обязательное необязательно – все можно оправдать обстоятельствами.

По природе Эльгиз – воин, а не крючкотвор. Зачем тогда поступать на юридический в России? Потому что отец работает в Госнафте? Как будто место работы отца сразу определяет, что интересно и важно старшему сыну. Каждый день университет напоминал ему о принуждении, которому его подвергли. Он свысока смотрел на однокурсников, которые послушно внимали всей этой околесице, выполняли требования преподавателей, обычных людей, не самых сильных, не самых умных. Уйти из университета Эльгиз не мог: ослушание отца противоречит его моральному кодексу. Но подчиняться университетским порядкам противно. Поэтому он не взял в библиотеке ни одного учебника, не купил ни единой тетради, большую часть времени проводил в буфете или во дворике с ребятами. Некоторые преподаватели ставили зачет всей группе автоматом, поэтому к зимней сессии его допустили. Приходя на экзамен, Эльгиз тянул билет, пропускал всех вперед, наконец садился к преподавателю и не говоря ни слова смотрел исподлобья. С мрачной усмешкой забирал зачетку с «неудом» и подчеркнуто невозмутимо уходил.

Значит, придется говорить с отцом. Эльгиз укоризненно покачал головой.

В пятницу мать с Джамалом отправились в Жуковку к Гумбатовым. Отец сказал, что присоединится в субботу, поехал в клуб и вернулся около часу ночи. Эльгиз решил, что это самый удобный момент для разговора: нет лишних свидетелей, впереди выходные, отец в легком настроении. Он сидел перед телевизором, убавив громкость, ждал и готовил обращение. Наконец, послышался звук открываемой двери, Эльгиз срочно выключил телевизор и вышел из столовой. В полумраке казалось, что отец улыбается, вид у него немного усталый.

– Ты чего не в постели? Совсем заучился? – спросил отец насмешливо.

– Пап, мне надо с тобой посоветоваться.

– До завтра не терпит?

Эльгиз промолчал.

– Ну, пойдем на кухню. Что случилось? – беззлобный насмешливый тон отца не изменился.

Сбивчиво, медленно, глядя в пол, Эльгиз рассказал, что на самом деле завалил зимнюю сессию, ему грозит отчисление.

– Ты же говорил, что все сдал? – Почему-то не чувствовалось, что отец удивлен.

– Не хотел вас с мамой расстраивать. Думал, за каникулы сдам.

– Что же не сдал?

Сын молчал. Он ждал, что отец спросит: может, тебе неинтересно учиться на юридическом? Может, стоит подумать о смене института? Но отец, не глядя на него, сказал:

– Знаешь, чем мужчина отличается от мальчика? Не бородой, не усами. И не тем, что мужчина должен зарабатывать деньги. – Подождав несколько секунд, он продолжил: – Мужчина решает свои проблемы сам. А мальчик бежит к мужчине. Например, к папе. Вот Джамал, даром что ему четырнадцать, – он больше мужчина, чем ты.