Михаил Нисенбаум – Лис (страница 72)

– Пригласи ко мне Тагерта, а потом, часа на четыре, всех инспекторов юридического факультета.

Составив план, Елена Викторовна совершенно успокоилась. Показалось даже, что бусы из оникса, до тех пор хранившие инородный холод, теперь одобрительно согревают шею.

После третьей пары латинист явился в приемную и, сидя в кресле (не погрузившись в него, а присев на краешек), ожидал, что его примет проректор. Он не представлял, зачем понадобился Ошеевой, но не тревожился. Конечно, разговор пойдет о премьере. Вероятно, Елена Викторовна предложит позвать телевизионщиков или попросит забронировать места для гостей из других институтов, а может, просто поинтересуется степенью готовности спектакля. Или количеством спектаклей. Словом, речь о тех материях, обсуждать которые скорее приятно. Доцент не улыбался, но светился мирным благодушием.

Наконец секретарша пригласила входить. Ошеева поздоровалась, не поднимая головы, жестом пригласив посетителя садиться и давая знать, что вот-вот покончит с бумагами. Через пару минут она оторвала взгляд от документов и улыбнулась:

– Поздравляю, Сергей Генрихович, и спасибо за приглашение.

– Пока рано, Елена Викторовна. Вы ведь придете?

– Собственно, за тем я вас и побеспокоила. Дело вот в чем. Игорь Анисимович в день премьеры может поехать в мэрию. Это еще не факт, но такая вероятность имеется. Было бы лучше перенести ваше мероприятие на пятнадцатое декабря.

Растерявшийся Тагерт возразил, что заранее узнавал о графике ректора и еще неизвестно, свободен ли зал пятнадцатого, к тому же…

– Зал свободен, Сергей Генрихович. Нужно только переделать приглашения или даже просто передать информацию о переносе через деканаты.

Проводив взглядом ссутулившуюся фигуру Тагерта, Елена Викторовна еще раз обдумала доводы, которые она приведет ректору: каждый повод сблизиться с мэрией сейчас важен для университета, а еще сам Водовзводнов говорил о скором появлении совета ректоров – нужно, чтобы ГФЮУ занял в совете заметное место. Раз возникает новая структура, появятся и новые возможности.

В назначенный час явились инспекторы курсов – пять женщин в возрасте от двадцати четырех до шестидесяти лет. Елена Викторовна заметила, что приглашение больше встревожило тех, кто постарше. Младшие инспекторы, недавние выпускницы, уверены, что их работа временная. Коротко поблагодарив коллег за пунктуальность, Елена Викторовна сказала:

– Нас ждут перемены. Скоро от студентов потребуется больше самостоятельности. Ректорат собирается учредить студенческую газету, научное общество, КВН, десятки кружков и объединений. Так вот, насчет КВН. Кого из студентов вы знаете, кто мог бы заняться организацией?

– А вот этот, как его, Сергей Робертович? – подняла руку Тамара Рустемовна.

– Сергей Генрихович, – поправила Ошеева. – Но он не студент.

– Так у него вокруг столько ребят!

– Неужели других нет? – спросила Елена Викторовна, ощущая поднимающееся раздражение.

– Алевтина Угланова, – уверенно произнесла Анна Богдановна. – Она готовый театрал. Они хотели театр или что-то такое сами организовать, если бы не Сергей, как его там.

Ошеева задумалась. Получалось, Тагерт перебежал дорогу не только ей. Интересно, интересно. Она хотела привлечь новых людей. Но так, пожалуй, даже лучше. Новые присоединятся, а пока…

– У меня к вам поручение, Анна Богдановна. Поговорите с Углановой. Нет, лучше попросите ее заглянуть ко мне. Спасибо вам, все свободны.

Толпясь и едва не толкаясь, инспекторы покидали кабинет, словно спешили поскорее отбежать на безопасное расстояние.

Глава 21

Две тысячи шестой

За два часа до представления из преподавательской, превращенной в женскую гримерку, выгнали режиссера. То и дело кто-то из мальчиков-актеров стучал в дверь, из-за которой отвечали протестующие девичьи голоса. Илона, одна из сирен, привезла утюг и гладильную доску. Забавно, думал Тагерт, сирены находятся на сцене всего минуты три. Впрочем, у них смешной текст плюс короткий танец, так что желание произвести за три минуты неизгладимое впечатление более чем понятно. Как раз ради неизгладимости они и наглаживают там свои бирюзовые платьица.

Возбуждение нарастает с каждой минутой. Актеры, нарядившиеся в тоги, загримированные, с подведенными бровями и подкрашенными губами, в нарушение предписаний то и дело выходят в коридор с таким невозмутимым видом, точно наряжаться в тогу и красить губы для будущего прокурора или банкира – самое обычное дело. Встретившиеся студентки оглядываются, прыскают со смеху, перешептываются – и довольные актеры возвращаются в комнату.

Взволнованы не только актеры и режиссер. Уже неделю по всему университету расклеены афиши и летают слухи, готовятся списки приглашенных гостей, из зала, где обычно звучит голос лектора, сонно докладывающего о документообороте на госпредприятиях, сочится странная музыка.

Придут ли зрители? Музыкальный спектакль, комедия из древнегреческой жизни, кому это может быть интересно, кроме актерских младших сестер? Явится ли руководство? У всех важные дела, на днях открывается сессия, неловко отвлекать Водовзводнова, проректоров, деканов. Но и не пригласить нельзя: разве не ректорат выделил деньги – и немалые деньги – на закупку софитов, колонок, микрофонов, дорогих музыкальных инструментов? Разве не деканаты обеспечили труппу помещением для репетиций? Теперь надо показать, как театр распорядился этой помощью. Впрочем, не в одной отчетности дело. В душе Тагерта была не только тревожная подтянутость человека накануне суда или экзамена, но также – что греха таить? – ожидание славы. Он проходил через тот же контрастный душ ожиданий, что и любая актриса его театра. Предчувствия провала и триумфа цвели разом, поэтому время перед премьерой разом медлило и неслось галопом.

За полтора часа до начала спектакля закончились лекции. В зале лежала принужденная духота. Столы президиума смыкали строй, сурово заслоняя сцену. За высокими окнами вспархивали стаи снежинок. Кряхтя от натуги и ворча, рабочие в серых халатах разбирали столы. Радист Юрий Афанасьевич, проверяя микрофоны, произносил:

– Раз… раз… на матрас…

Электрик со стремянки выставлял в прожекторах цветные фильтры, так что один угол сцены окрашивался синевой июньской ночи, другой – ветренным закатом. В широком проходе, разделявшем партер и амфитеатр, явился звукорежиссерский пульт, семья черных проводов тянулась под темно-зеленый ковер, точно под землю. На скамьях первого ряда амфитеатра юноша в белоснежной тоге раскладывал листки бумаги с таинственной надписью: «Олимп не занимать. Ректорат и деканат».

Примерно за полчаса до начала в коридорах стали появляться гости – нарядные девушки и буднично одетые мужчины. Девушек было существенно больше. Очевидно, девушки куда более любопытны ко всему, что ведет к обновлению, росту, переменам. Или так: девушки всегда больше заинтересованы в знакомствах любого рода – с образами, идеями, людьми, вдохновением, включая знакомство других с ними самими: да, девушки склонны быть на виду. Выходя из зала, Тагерт мельком замечал на лицах гостей, чинно прогуливающихся в коридорах, то особое выражение, которое можно видеть у людей, слишком рано явившихся на спектакль, на свидание или у пассажиров на палубе не отплывшего парохода – выражение сдержанной готовности к чудесам.

Наконец, огромные двери зала приглашающе распахнулись. Гостей встречает привратник, одетый громовержцем: серебряная, словно молния, тога, обмотанный фольгой жезл, борода Деда Мороза. Это Миша, друг Геры, то есть Насти Солодкиной. Миша не пропустил ни одной репетиции, хотя не был занят в спектакле. Во время репетиций он тихо сидел в задних рядах и с завороженным по-детски лицом ожидал появления своей богини. Теперь Миша согласился нарядиться громовержцем и торжественно воздевал жезл к потолку, повелевая гостям входить в зрительный зал. Проходящие по коридору, поднимающиеся по лестнице студенты и преподаватели с любопытством поглядывали на сверкающую фигуру, но следовали своей дорогой. За четверть часа до начала зал выглядел пустым: если собрать вместе зрителей, рассевшихся по всему залу, они заняли бы полтора ряда из двадцати. Стараясь держаться бодро, Тагерт в десятый раз направился к аудиториям, где одевались и гримировались актеры.

Из-за запертых дверей раздавалась веселая музыка. К спектаклю она не имела отношения, и Сергей Генрихович передумал входить внутрь, не то сейчас учинит выговор, испортит всем настроение… Он вышел на лестницу, ноги вынесли его на пятый этаж к вечно запертому выходу на чердак. Хотелось сбежать, а еще лучше – проснуться и удостовериться, что театр, премьера, пустой зал, неподготовленные актеры и приближающийся с каждой минутой позор – фата-моргана.

Где-то внизу защелкали шаги. Пол дрогнул, ноги ощутили, как в глубине шахты двинулся лифт. Тагерт вздохнул, перекрестился и побрел вниз. До начала оставалось пять минут. Пора звать актеров, гасить верхний свет и начинать. Переходя в главный корпус, Сергей Генрихович столкнулся с процессией: впереди, то и дело оглядываясь, шел сияющий Нуанг Кхин, а за ним чинно вышагивало небольшое стадо университетского начальства – первый проректор Ошеева, проректор по научной работе Пунцевич, деканы юридического и финансового факультетов, заведующая учебной частью, пышно покачивающаяся на высоких каблуках, председатель профкома Остап Уткин. Нуанг Кхин казался маленьким погонщиком, ведущим слонов на водопой.