Михаил Нисенбаум – Лис (страница 57)

Радиоприемник стоял между клубничными грядками на участке соседей. Дядя Толя надолго ушел в дом, а радио продолжало петь и говорить. Читали новости. Странно слушать новости на даче, здесь другая жизнь: медовый зной, муравей бежит по доске, с пруда доносится еле слышный детский визг, похожий на крики ласточек. А может, это ласточки и есть? Голос диктора то и дело перебивают волны белого шума: «…состоялись похороны депутата… х-х-х-х-х-х-х… журналиста ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф… скончавшегося в ночь со второго на третье в Центральной клинической больнице. Гражданская панихида состоялась в траурном зале ЦКБ… х-х-х-х-х-х-х… В траурной церемонии приняли участие соратники ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф… во главе с лидером ш-ш-ш-ш…ским, а также некоторые другие известные политики… ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф… партии России Михаил Горбачев, председатель х-х-х-х-х-х-х… В то же время, как особо отметила программа… ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф… никого из членов правительства на гражданской панихиде и похоронах не было».

Мать приехала из города поздно, Сольцев уже и не ждал ее возвращения.

– Думаю, точнее, надеюсь, все будет хорошо. Полной уверенности нет, но интуиция подсказывает… Нет, нет, хватить об этом болтать!

За месяц мать, кажется, постарела лет на десять. С каждой аудиенции возвращалась, точно с пепелища сгоревшего дома. Но теперь старалась бодриться, даже что-то напевала, ставя чайник на маленькую газовую плиту.

Ректор опоздал на полтора часа, очередь тянулась бесконечно, и Анастасия Васильевна ужасно боялась, что прием закончится до того, как она успеет пройти.

– А люди там, Вася, ох, какие важные, не нам чета, – весело говорила мать, отпивая из чашки и морщась: чай был слишком горяч. – Своими глазами видела генерала… или маршала? Не разбираюсь я в их красоте.

Наконец, Анастасию Васильевну пригласили зайти. Ректор был любезен, предложил бумажный платок.

– Мама, ты и там плакала? – Сольцев руками закрыл лицо, красное от стыда и загара.

Ректор взял заявление о восстановлении и просил дать день-два.

– «Вам, говорит, не следует волноваться. Пусть молодые волнуются. Может, поймут хоть что-нибудь». Не совсем осознала, честно говоря, эту фразу, но тон… Главное же тон. Знаешь, Васюта, он был как профессор медицины, который тебе сообщает: опасности нет. Дай-то бог, чтобы так и было! Ой, Вась, совсем твоя мать с ума свалилась. Привезла сметаны, с клубникой чтоб, с сахарком. Хочешь? Давай?

– Мам, темно уж на дворе, как я эту клубнику найду? По запаху?

– А что, много у нас теперь радостей в жизни? Пойди, сынок, принеси матери-старухе пару ягод.

Сольцев покачал головой, но перечить не стал. Взял миску, фонарик и вышел из дому. Жара к вечеру спала, но в огороде по-прежнему гуляло тепло. Свербили серебряными чешуйками звоны цикад, где-то на краю поселка залаяла собака, и десятки собачьих голосов отозвались из других садовых далей. «Как удается всем беззаботность? Как превратиться в какую-нибудь букашку, в серую щепку и влиться в этот покой?» Под лучом фонаря разбегались в стороны какие-то букашки, устроившиеся на ночь на грядке с клубникой.

Разрезая ягоды чайной ложкой, Сольцев внимательно вглядывался в сахарную расселину и в розовеющую соком сметанную плавь. Крупный мотылек ломился на лету под соломенную шляпку плетеного абажура. Мать улыбаясь смотрела, как сын ест. Ее ложка, отблескивающая мягким светом, лежала на скатерти.

Ни через два, ни через четыре дня заявление подписано не было. «Игорь Анисимович приболел», «Ректор отъехал», «Игоря Анисимовича сегодня в университете не будет». Но Анастасия Васильевна живет не первый день, подобными пустяками ее не смутить. Через неделю, выписав пропуск, она снова вошла в приемную. Каждая золотистая розочка на портьере, каждая волна лакированной древесины, каждое выражение на лице секретарши Анжелы было ей знакомо.

– Ваше заявление расписано на деканат, – сообщила Анжела со спокойной неприязнью.

– Но резолюцию-то какую-нибудь Игорь Анисимович положил?

– Разумеется. Хотите взглянуть? – Секретарша взяла в руки картонную папку, не раскрывая ее.

– Пожалуйста! Мне жизненно важно ее увидеть.

Анжела с неудовольствием раскрыла папку и принялась листать документы. Наконец, заявление нашлось. В левом верхнем углу маленькими, порознь расставленными буквами было написано единственное слово: «Ошеевой».

Анастасия Васильевна пробежала заявление от первой до последней буквы еще раз, даже перевернула листок, ожидая найти какое-то объяснение.

– Что это значит? – спросила она наконец, растерянно глядя на секретаршу.

Анжела быстро взглянула на страницу и пожала плечами:

– Очевидно, это поручение деканату разобраться и принять решение.

– Помилуйте, деканат уже напринимал решений. Мы же для того и обращались к ректору, чтобы он нас от тех решений спас.

Секретарша развела руками:

– Такая резолюция.

Она взяла зеленую пластиковую лейку и принялась поливать фиалки, цветущие в горшках на подоконнике. Фиалки улыбались с секретарским равнодушием. Часы на стене солидно тикали. Зазвонил один из телефонов, но Анжела даже не обернулась, продолжая поливать цветы.

Лето текло, наливалось, сверкало рябью и утренними росами, пылило горячими дорогами. Василий в лете не участвовал. В прежние годы дни двигались по-разному, в зависимости от его вдохновения, ожиданий, скуки. Сейчас все приводные ремни времени оборвались. Сольцев ничего не ждал, не хотел, его безразличие камнем лежало в стороне от происходящего.

А потом пошли дожди, похолодало, окна дачи туманились, приходилось по вечерам растапливать печку. Тут и начал он слышать – то ли за лесом, то ли в голове – эту песню. Точнее, обрывок песни из давнего прошлого. Просочилось несколько еле слышных нот, и Василий невольно начинал додумывать, дослушивать, а вместе с тем вспоминать ту жизнь, с которой песня была связана. Понемногу звуки размыли его мертвое равнодушие, и Сольцев загрустил. Стал выходить за ворота, бродил в мокрых полях, пьянея от чистоты последождевого воздуха.

Мать забрала документы из университета. Теперь то и дело она заводила беседы о том, что жизнь не остановилась и нужно идти дальше. Сольцев слушал и не понимал, как если бы Анастасия Васильевна разговаривала на суахили. Но однажды вечером до него дошло, что мать говорит о дальнейшей учебе.

– Лучше работать пойду, – сказал он. – Для учебы я недостаточно хорош. И деньги нам не помешают.

– Вася, я все понимаю, – возражала Анастасия Васильевна. – Ты сейчас так чувствуешь. Но без высшего что тебя в наше время ждет? Не все институты такие, на новом месте тебя оценят. Да и осталось-то тебе учиться год.

Сольцев хотел было спорить, но увидел сквозь щель печной дверцы, как вздыхает, дрожит, опадает огонь, и ничего не ответил. Цвет и пляска огоньков показались важнее разговоров, в том числе посвященных его судьбе.

В конце августа многострадальные документы Василия Сольцева были сданы в Социально-правовую академию.

Виделись еще дважды, но мельком и как бы случайно. То есть ни он, ни она не планировали этих встреч: ни форума в Торгово-промышленной палате, ни заседания попечительского совета. Но всякий раз оказывались поблизости. Не будь они должностными лицами, солидными людьми, писали бы друг другу записочки. После совета Ближев подошел поздороваться. Опять галстук-бабочка, какой-то френч. Словно он не банкир, а дирижер или директор театра. Елена Викторовна мельком, на долю мгновения, подумала, что могла бы выбрать для Ближева галстук достойнее. Словно расслышав ее мысли, Ближев вполголоса сказал, что в субботу празднует день рождения и мечтает видеть Елену в числе гостей. Сказал – как будто прикоснулся. Вокруг переговаривались Караев, Душицын из РЖД, другие попечители, разумеется, Ближев не позволил бы себе лишнего. Но она знала – дыханием, кожей, животом, – что он жаждет этого прикосновения.

На сей раз Елена Викторовна не станет дарить галстук: кругом незнакомые люди, могут счесть такой жест признанием близости. Она долго ходила между стеллажами в книжном, наконец выбрала дорогущий альбом по итальянскому Возрождению. Правда, на английском, но тут ведь главное – картинки. К тому же Виктор наверняка свободно говорит по-английски. Она постановила себе не сомневаться в подарке: искусство Ближев любит, с Возрождением не прогадать. Нормальный подарок. Сложнее было определиться с дресс-кодом. Деловой костюм для дня рождения не подходит, а нарядов для клубных вечеринок у нее и нет. Пришлось специально ехать в ЦУМ, раздеваясь и одеваясь со сдержанным раздражением, пройти через пять примерочных и в конце концов купить платье от Ralph Lauren, которое допускало согласие с собой. Темно-серое, не слишком короткое, не чересчур длинное, респектабельное без чопорности. Итальянские ботинки и бусы из оникса будут сочетаться с ним идеально.

На подарок и платье ушли все деньги, которые месяц назад передал Войтяхов из совета по науке. Грантов университет осваивает немало, и по традиции часть средств распределяет руководство. Собственно, все так живут. Гранты выдаются с расчетом на работу специалистов, получающих полную зарплату. А если часть работы выполняют аспиранты и студенты-старшекурсники, остаются свободные деньги. Не огромные, зато регулярные. И дело делается, и средства оптимизируются. Почему-то Елена Викторовна не любит откладывать эти деньги. Переводит матери, тратит поскорее или, как сейчас, покупает подарки.