Михаил Нисенбаум – Лис (страница 20)

Увидев мушкетера, который входил в аудиторию с приветливой улыбкой, Тагерт вздрогнул, но потом вспомнил и поздоровался. Вместе со всеми он давно привык к преображению студента, они то и дело встречались по дороге к метро или в коридорах. И всякий раз латинист хотел расспросить Савича о его метаморфозе, но так и не насмелился.

По аудитории гуляло тепло дыханий и тел, словно люди все еще частью оставались здесь. Поздоровавшись, Савич сказал:

– Сергей Генрихович. У меня на оружии надпись, думаю, латинская. Вы не поможете разобраться?

Оглядевшись, мушкетер вернулся к двери и притворил ее. Тагерт заметил, что по пути Савич придерживает рукой плащ, стараясь не зацепиться за столы. Пока Савич шагал между рядами, латинист успел подумать, сколько неудобств выбрал себе этот молодой человек. Большинство благ, которых он добровольно лишил себя, собирались в единое и вроде никем сознательно не ценимое свойство: он утратил незаметность. Выходило, что способность не слишком выделяться из окружения дает человеку множество преимуществ частного лица, а то и невидимки. Отрываясь от слитности, одиночка бросается в глаза и выставляет себя на всеобщий суд, причем суд заведомо пристрастный, а стало быть, несправедливый. Словно десятки, сотни прожекторов стреляют в одиночку, и он проходит через толпу, словно через галерею кривых зеркал, с той лишь разницей, что людские зеркала часто еще и вмешиваются в судьбу того, кого отражают. На театральной сцене, на экране кинотеатра, на живописном полотне яркость и неслиянность образа простительны и даже желанны. Но, предположим, в электричке или маршрутном такси мы встретили персонажа Ван Дейка, Рубенса или Матисса. Хорошо, если им хотя бы позволят добраться до пункта назначения. А то ведь и не позволят. Так может и шпага пригодиться, подумал Тагерт.

Встав в шаге от Сергея Генриховича, студент со скользящим лязгом вынул шпагу из ножен. Тагерт, подставив клинку ладони, невольно повторил почтительный полупоклон Савича. Шпага была тяжелая, металл холодил кожу. Это была вещь, которая внушала к себе уважение именно своими физическими свойствами. Латинист взял шпагу за рукоять. Отполированные неровности обмотки приятно отзывались в ладони – оружие продолжало руку, узнавало ее, оказывало почтение, точно верный вассал. Сергей Генрихович поднял глаза на студента-мушкетера. Он хотел было сказать, что теперь лучше его понимает, но замешкался и не сказал.

– Вот, гляньте здесь, под гардой, – Савич ткнул пальцем в тень над металлической канавкой. – Только осторожно с лезвием.

Конечно, Тагерт сначала провел лезвием по ногтю. Шпага оказалась отточена, как сапожный нож. Не сразу можно было угадать, что узор под гардой – хищный, с острыми засечками – это буквы. Но замедлив движение зрачков, Тагерт постепенно разобрал сплетение знакомых символов: honorserv и fortundomina.

Две эти строки, перепутываясь, сцеплялись в общий вензель, уж и вовсе перекрученный, в котором не без труда угадывались буквы N и S. Сначала Тагерт решил, что это инициалы первого владельца шпаги. Но приглядевшись, обнаружил, что это единое завершение обеих строк:

На лбу и на губе у него проступили капли пота.

– Кажется, я понял. «Фортуну» он сократил или в узорах запутал. А еще эти N и S… Сначала подумал, небось начальные буквы имени. Кстати, может быть, это тоже правда. Он мог девиз под свое имя подогонать. Honori serviens – fortunae dominans.

Савич аккуратно переписал буквы в блокнот, попросил Сергея Генриховича не переводить: хотел вспомнить сам.

– Эн-эс… эн-эс. Это причастие, да? Я правильно помню?

– Хорошая память.

– А оно́ри? Что-то знакомое. Похоже на оно́рис кауза[10].

Порывшись в словаре, который протянул ему Тагерт, Савич воскликнул: «Служащий чести господствует над удачей»!

– Можно и проще: «Слуга чести – господин судьбы».

Оба разом взглянули на шпагу, словно она только что появилась перед ними.

По дороге к метро Сергей Генрихович все-таки осмелился задать вопрос, кто пошил Савичу мушкетерское платье.

– Одна женщина, – коротко ответил Савич, потом неохотно прибавил: – Моя жена.

Про шпагу сказал, что получил ее от отца, хотя Тагерт об этом не спрашивал.

В вагоне половина ламп светила вполнакала, читать было невозможно. Всю дорогу доцент думал об удивительном человеке, который решил избрать другой век, другой кодекс поведения, другие правила жизни, не покидая своего настоящего места, то есть ходя на службу, посещая институт, содержа семью. Еще более странно было то, что при всей наружной экзотике от Юрия Савича по-прежнему тянуло скукой, в его бледных глазах не было ни страсти, ни бойкого интереса, ни грусти, ни даже безумия. Такой взгляд не мог принадлежать ни рыцарю, ни чудаку – разве что счетоводу, надолго нависшему над платежной ведомостью. Всех неисчислимых испытаний, неудобств и столкновений оказалось недостаточно, чтобы придать истинному романтику романтический образ.

Садясь в машину, Водовзводнов попросил водителя приоткрыть окно. Тот удивился – в салоне было нежарко, – но просьбу выполнил, не переспрашивая. Автомобиль набирал скорость, и холодный воздух через широкую щель залопотал, зашумел на радостях, бросился с объятьями. Водовзводнов, нахмурившись, застегнул пальто на все пуговицы. И холод, и шум помогали хоть немного отвлечься от встречи с президентом, которая только что закончилась. Чем? Не ничем, нет. Для вежливого отказа не зовут в Барвиху. В то же время девяносто шансов из ста, что министерская должность пролетела мимо него, точнее – он мимо нее. По дороге в Барвиху и накануне ночью Игорь Анисимович несчетное число раз раскладывал свои неоспоримые козыри: он юрист, а не военный, а сейчас эпоха юристов; работа ректора, по сути, министерская работа, где нужно наблюдать и координировать жизнь тысяч людей, которые выполняют разноплановые задачи, в том числе в других городах… У него огромный организаторский опыт, и он делом доказал лояльность президенту.

Именно после победы в Конституционном суде, где Водовзводнов с Арбузовым защищали интересы президента, он и стал на Старой площади своим человеком – во второй раз, уже при новой власти.

На встрече президент был хмур, тяжелое усталое лицо казалось неподвижным и злым. Вместо того чтобы задавать вопросы кандидату в министры, которого он сам же предложил, глава государства сиплым голосом рассуждал о конфликте с Грозным, о коррупции в регионах и о том, что все низшие и средние чины в МВД против реформ. Он даже не спросил Игоря Анисимовича, что тот планирует с этим делать.

Водовзводнов был недоволен собой. Почему? Да потому что нельзя победить там, где боишься собственной победы. Тихий голос твердил Водовзводнову, что должность расстрельная, после нее на пенсию, а то и с позором, и что тогда? Как смотреть в глаза дочерям? С другой стороны, с такими настроениями надо не во власть стремиться, а на печи сидеть. Потому что первая расстрельная должность в государстве – президентская, особенно в наше время.

Зачем же было звать его в Барвиху? Может, он с бодуна, потому и говорил невпопад? Может, завтра-послезавтра придет какой-то вразумительный ответ? Хотя чего уж вразумительнее. Но тогда, знаете ли, должна быть какая-то компенсация и этим ложным надеждам, и подножке, которую кто-то поставил его государственной карьере, и этой бессмысленной поездке. Пробросаетесь, господин товарищ!

Мысль о том, что глава государства у него в должниках, немного успокоила Игоря Анисимовича, и тут он почувствовал, какой холод в салоне «Волги».

– Алеша, закройте окно, – попросил он слабым голосом. – А то простудитесь, кто тогда меня возить будет?

Второй раз Юрий Савич вынул шпагу из ножен двадцать седьмого ноября. Судьбе было угодно, чтобы второй раз оказался и последним.

Уже смирились с мушкетерским нарядом в институте. Уже пришлось пошить новые панталоны, так как первая пара пришла в негодность. Уже и в службе судебных приставов на Савича косились только новенькие, тогда как остальные, пусть и с неудовольствием, принимали рыцаря как неизбежное, зато фирменное зло. Начальство при каждом удобном случае ставило на вид, но скорее по инерции, без особой настойчивости.

Разумеется, ожидать повышения по службе Юрию Савичу не приходилось, да и куда прикажете повышать мушкетера – в капитаны королевской гвардии? Не появилось у него и последователей, хотя байки про пристава со шпагой давно гуляли по Москве. Савичем гордились как корпоративной диковинкой и символом сумасшедшей эпохи.

Утром двадцать седьмого ноября выпал пышный снег. Видимость в городе упала, и сквозь праздничное мельтешение там и здесь слышались гудки машин и плоский поскреб лопат по припорошенному асфальту. В этот день Савич с помощником Тураевым в присутствии понятых описывал имущество в коттедже Владимира Васильевича Брякова, бывшего владельца сети игровых автоматов.

Поначалу все шло чинно и печально: хозяин с красными пятнами на лице следил, как приставы заносят в список люстры, картины, компьютер, пылесос, антикварную горку и польский тостер. Иногда Владимир Васильевич пересекал комнату, не обращая внимания на понятых, которые так и сидели, не сняв пальто. То кому-то звонил, то кидался в кресло и замирал, уронив в ладони бедовую круглую голову.