Михаил Нисенбаум – Лис (страница 111)

Она никак не могла решить, обидеться всерьез или не придавать значения роману бывшего парня с лучшей подругой. Байярд ей надоел еще прошлой осенью. Не то чтобы надоел, только все у них происходило через силу, против течения. А она любит легкость. И еще: мужчина, который рядом, должен ее ценить, должен считать незаслуженным счастьем, что она рядом. Байярд отставлен. Откуда тогда обида? Если он ей не нужен, почему не порадоваться за них с Лизон? Настя Петрова не думала этими словами, не пыталась разнять и разобрать свои ощущения. Она кожей, жаром тела чувствовала, что не меньше Лизы заслуживала такую влюбленность, пусть даже Валера ей без надобности.

Хорошо, если эти двое войдут в буфет вместе. И если Макс в этот самый момент что-нибудь отмочит. Например, выдаст какую-нибудь фразу. Шипунов раньше ходил в театр «Лис», потом переметнулся в КВН. Он не из первых звезд, вроде Гриши Колганова. Гриша, конечно, был бы идеальным вариантом, но он уже год встречается с Лорой, витринной девушкой.

Но в целом Макс может. Назвал как-то англичанку Карлову просроченной красавицей, Настя хохотала полчаса! А еще он умеет жалобно бровки приподнимать – тоже смешно. Эту встречу она подсознательно подгадывала не впервые, но пока безуспешно. Ничего, никуда не денутся, голубчики. Сегодня на Максе свитер нежнейшего светло-сиреневого цвета, солнцезащитные очки сдвинуты наверх, придерживают волну волос. Модный мальчик. Петрова поднялась к самовару, стоявшему в углу на столе, чтобы подлить кипятка в бывший чай. На ходу оглянулась, как бы проверяя, не сбежал ли Шипунов.

Тут в коридоре послышались шаги, шум, смех, и в буфет вошли Гриша Колганов, Байярд и три первокурсницы. Похоже, первокурсницы были сами по себе, но узнали Гришу и теперь оживленно хихикали. Гриша, высокий, спортивный брюнет с эффектной седой прядью в челке, обвел взглядом посетителей буфета, точно поле битвы или зрительный зал. Настя, заметив Байярда, поспешила за столик к Максу, на ходу расплескивая кипяток.

– Макс, ты сегодня такой нарядный… Просто лицо с обложки… – одобрительно произнес Байярд, кивнув Насте.

– …Из журнала для собак, – прибавил Колганов.

Первокурсницы заржали, а Макс Шипунов жалобно приподнял бровки, как еще минуту назад хотела Петрова.

Глава 34

Две тысячи восьмой

Видя на столах знакомую черно-вишневую обложку, Тагерт успокоился. Теперь можно работать как прежде хотя бы до Нового года – отобрать купленные книги у студентов никто не посмеет. Слыша привычные и давно затверженные наизусть фразы, он думал о времени и о Лие. Некоторым мыслям две тысячи лет, некоторым пять, десять, восемнадцать веков. Сколько деревянных построек тех времен истлело, сколько каменных храмов и дворцов обратилось в щебень и пыль. И ни один из выживших не сохранился в первозданном виде. Великие греческие изваяния люди угадывают только по поздним копиям, всегда менее искусным. Прошлое – мозаика утрат, истончившаяся ветхая ткань, где прорех больше, чем нитей. И только слова, немногие, но важнейшие, дошли в том виде, в каком были однажды записаны. Чудо, причина которого в безмолвном согласии немногих людей по поводу всемирной важности «Пира» Платона, од Горация, определений Ульпиана. Сколько поколений сменилось с тех пор, как впервые было дано определение свободы? Сколько людей в каждом поколении оценили эти слова и защитили от гибели? Десять тысяч? Тысяча? Сто? Хотя так ли много подобных слов в его учебнике? Жалкие крохи. Но это крохи высшей пробы, а не пустышки, с важным видом выдаваемые за отголосок вечности.

Пара закончилась, аудитория опустела. Тагерт заметил, что на последней парте кто-то забыл платок или… Он встал из-за стола, подошел поближе и увидел опаленный осенним огнем кленовый листок. На измученной ткани синей ручкой было написано «amor», «carmen»[36], «СГТ» и нарисовано сердечко. Мысли Тагерта тотчас метнулись к Лие. Словно Лия застигла его за чем-то преступным, и он вынужден оправдываться перед ней. Но он любит только ее, а этот листок просто поднимает настроение, он даже не станет думать, кто оставил на парте это осеннее послание.

– Кто дал вам право принуждать студентов покупать ваш словарь? – в голосе завкафедрой за неимением металла звенел цемент.

Гнев Булкиной вызывал недоумение: библиотечных учебников нет с сентября, ни для кого не секрет, что новые книги куплены студентами. Вероятно, кто-то подсказал Галине Мироновне, что именно в принуждении к покупке можно найти криминал.

Раздался звук, похожий на одиночное «ку-ку»: Тагерту пришла эсэмэска – от Лии, конечно. Какая-нибудь глупейшая шутка, они оба их любят.

– Такое право мне дали вы, Галина Мироновна.

– Сергей Генрихович!

– Вы распорядились выбросить из библиотеки бесплатные учебники, рекомендованные, между прочим, государственным комитетом по высшему образованию. Как прикажете выполнять эти рекомендации?

– Да что вы себе позволяете? – Булкина побагровела. – Решением кафедры вам многократно указывалось, по какому пособию должны заниматься учащиеся.

– Кто же виноват, что кафедра поставила себя выше министерства? Пособие студентам выдано. Пусть пособит, если сможет.

Овладев собой, заведующая понизила голос:

– Видит бог, Сергей Генрихович, я надеялась, вы поймете по-хорошему. Но вы по-хорошему не понимаете.

Тагерт неожиданно и некстати расплылся в улыбке:

– Знаете, что замечательно, Галина Мироновна? Что в юридическом вузе вы разговариваете на языке, которым пользуются на большой дороге или в кабинетах Лубянки. И это не грим, не маска. Такое лицо у нашего права.

– А на другом языке до вас не достучишься, Сергей Генрихович. Но университет достучится, поверьте.

– У меня, знаете ли, пара начинается через минуту. – Тагерт поднялся.

– Не задерживаю. – Таким голосом могла бы разговаривать табличка в отделении милиции.

Шагая по коридору, Тагерт чувствовал, что его трясет. Вспомнил про звук в телефоне, на ходу достал трубку из портфеля. На маленьком зеленоватом экране было написано: «Тирли-тирли-солдатирли. Это цитата. Из Гегеля». Прилети записка на предыдущей перемене, дурашливая легкость передалась бы ему. Сейчас он должен быть сильным, чтобы защитить эту легкость. Он должен – притом без слова «должен» – стать и оставаться невозмутимым бойцом. Дрожь понемногу утихала.

Войдя в аудиторию (молочно-фисташковые стены, столы оклеены пленкой под палисандр), он увидел, что студенты обступили его стол. Над головами приплясывали воздушные шары в виде золотых сердечек, а за преподавательским столом сидела Лилия Билялова в восхитительном бальном платье. При виде Тагерта она подскочила и, протянув к нему руки, сказала:

– Сергей Генрихович, а у нас день рождения. У меня!

– Конгратулор[37], – машинально ответил он.

– Можно мы с вами сфоткаемся? Ну, пожалуйста!

Вздохнул, прошел к столу и уселся в сердцевине улыбающегося букета за мгновение до праздничной вспышки. «Безумный день! Цитата из Гегеля».

«Я паршивая овца из порядочной семьи», – сказала Лия Сереже. Свадьбу назначили на первое декабря. Можно и в ноябре, но уж больно унылое слово «ноябрь». Декабрь – раскатанная ледяная дорожка к новому году. Черненькая наподобие зелененькой. Весь месяц выходит праздничный. И времени побольше. Хлопот хоть отбавляй: заказать и сшить платье, составить список гостей, чтобы бабушкины подруги не перевесили ее друзей (хотя все равно перевесят), придумать туфли, а еще скоро сессия. Если платье сделать лиловым, какие тогда туфли? Хорошо бы золотые, но зеленые. Бывает же зеленое золото? А если черная кожаная куртка, шорты, сапоги и черная кепка с вуалькой? Или красное кимоно?

Почему-то сомнения выглядывали именно в те моменты, когда она думала о вещах не главных. Не о переезде к Сереже, не о детях, не о свадьбе даже, а о туфлях, о прическе, о музыке. Еще не поздно отложить. Не отменить, нет. В конце концов, если это необходимо вообще, то будет необходимо и весной. К тому же весной можно выйти из машины и гулять в платье среди зелени, деревьев, цветов.

Насколько сильно Сережа любит ее? Кажется, сильно, но как понять, что это та самая сила? Как поверить, что это навсегда? Анька Шихматова год назад вышла замуж за однокурсника, влюбленного насмерть, а неделю назад развелись и теперь видеть друг друга не могут. И дело не в Аньке, даже не в Сережиных чувствах. Как это все устроено в мире, что если ты одна, никто на тебя не посмотрит, но стоит влюбиться, начать с кем-то встречаться, все вокруг прозревают и вдруг понимают, какая ты прекрасная-желанная. Шизарня! Лычкин каждый день таскает ей конфеты. Олег и Веревкин порхают кругами, как шмели, все уши прожужжали своими шутками. А вчера опять нагрянул Саша Студеникин. Дома были только она и бабушка. Как он всегда подгадывает со временем? Лия подозревала, что без бабушки тут не обошлось, хотя та, разумеется, не признается. На чьей она стороне? На Сережиной? На Сашиной? Лия как-то прямо задала бабушке этот вопрос. Бабушка ответила коротко: «На твоей».

Она окунула нос в середину букета маленьких белых роз. Цветы ничем не пахли, словно искусственные. Хотела их выкинуть, да рука не поднялась: розы-то чем виноваты? Но розы – ладно. Саша Студеникин совершил нечто такое, от чего просто невозможно отмахнуться. Лия почти ненавидела его – именно за то, что он никак не хотел уместиться в масштабы заведомо более скромные, чем масштабы их с Сережей романа.