Михаил Нисенбаум – Лис (страница 113)
На примерках Лия замечала, что прекрасное, точно облако, платье в минуты сомнений становилось тесным, неудобным, странным. Но однажды шел дождь, день все никак не мог начаться, Лия сидела на паре у окна, не слыша ни преподавателя, ни шепота соседей. И вдруг отчетливо увидела, как они вдвоем в доме мужа, Тагерт простужен, сидит, кутаясь в одеяло, на диване, а она, Лия, принесла ему чай с лимоном. Горячий чай, над чашкой закручивается свежий пар, Сережа благодарно и жалобно улыбается. Теперь ей все показалось понятным, словно в связке из тысячи неподходящих ключей наконец нашелся тот единственный, отворяющий все двери, разрешающий все сомнения. Заботиться – это и значит обрести то положение, о котором она мечтала. Кто заботится – тот и старше и, главное, прекраснее. Лия посмотрела на Аню Трауб, потерянно сидевшую справа. Заметив на рукаве ее блузки приставший волос, сняла его, сдунула под парту и неожиданно засмеялась, так что все обернулись на нее, а преподаватель нахмурился и покачал головой.
Под вечер Лия заглянула в комнату к бабушке, присела на край кровати и сказала:
– Бабуля, можно, я тебя попрошу? Позвони, пожалуйста, Саше Студеникину, скажи, чтобы он забрал свои билеты. Я же замуж выхожу все-таки. С чего бы мне с чужими парнями в Японию летать?
– А я бы слетала, – вздохнула Галина Савельевна, разглядывая переданные билеты. – Да только не зовет никто.
– Так поезжай вместо меня.
– Бедный Саша, он так тебя любит.
Лия сердито поглядела на бабушку:
– Мне что, разорваться? Чтобы один на мне выше пояса женился, а другой…
Тут в стекло окна стукнуло, бабушка и внучка синхронно вздрогнули и переглянулись. Через несколько мгновений стук – чуть мельче и острее – повторился. Лия резко поднялась и двинулась к окну.
– Лика, стой. Ты же не знаешь, кто там. Давай папу позовем. – И не дожидаясь ответа, бабушка закричала: «Гера! Герка!»
Впрочем, крик вышел несколько сдавленный, можно сказать, даже вовсе не вышел. К тому же внучка, не дожидаясь, подошла к балконной двери и повернула ручку. С улицы в спальню хлынула сырая вечерняя свежесть, а вместе с ней – треньканье струн откуда-то снизу, из-под уцелевших листьев клена, из пожухлой травы. На мгновенье Лие показалось, что это стрекочут непонятные насекомые. Затем снизу всплыла связка воздушных шаров, черных и белых, и остановилась, покачиваясь напротив Лииного лица. Их держал кто-то, кого с балкона невозможно было разглядеть как раз из-за теснящихся шаров. Зато рядом стояли двое парней, одетых в странные халаты… стоп, это что, кимоно? Один из парней, чернявый, перебирал струны банджо, а другой, долговязый, с хорошим деревенским лицом, смотрел прямо на Лию. Этого высокого она где-то видела, второй ей не знаком. А кто держит шары? Что вообще все это значит? Тут парень, бренькающий на банджо, запел:
Из соседнего окна раздался смех. Оказывается, японскую серенаду через приоткрытые створки слушала Поля. Лия улыбалась, пребывая в смятении: сначала она решила, что это опять Саша Студеникин, потом, что это Сережа, но вдруг ее посетила мысль, будто спектакль устроил кто-то третий, и именно эта мысль взволновала ее сильнее всего. Поняв это, Лия смутилась: что же получается – она продолжает ждать кого-то еще? За спиной стояла бабушка, не решаясь выглянуть на балкон, но готовая в любой момент заслонить внучку собой.
Куплеты завершились, музыканты склонились в низком японском поклоне. Знакомый голос сказал: «Лови», – и шары полетели вверх. Бабушка сзади охнула, но Лия успела ухватить ленточку, хотя черно-белая гроздь уже готова была отправиться дальше, к другим балконам, на крышу, в остывающее вечернее небо поздней осени. Она заметила, что к шарам привязана маленькая плетеная корзина, притом не пустая, потянула связку к себе. Шары упруго заплясали над головой. В корзинке плотно, от края до края, сидела застрявшая кукла, изображавшая то ли инопланетянина, то ли регбиста, то ли… постойте… римского легионера? Тряпичный инвалид с огромным носом, таким же подбородком, в пластиковой каске и с пластиковым щитом. «Причем тут римский дурачок?» – начала было думать Лия, но вдруг заметила, что кукла прижимает ко дну корзины черный конверт. Выкорчевав легионера, Лия посмотрела под балкон. Там никого не оказалось: музыканты исчезли. На черной бумаге конверта тускло сверкнуло золотом: «Лие». Она почувствовала холод, и тотчас раздался звонок в дверь. Лия вспомнила, что прямо сейчас на столике у бабушки лежит еще один конверт, с японскими билетами.
Лицо Тагерта застыло.
– Ну ты даешь, – протянула Лия растерянно. – А где остальные?
Тагерт уставился на черный конверт в Лииных пальцах.
– Мы могли бы поговорить наедине? – сипло спросил он.
Лия мысленно пробежала по квартире: в их комнате была Поля, бабушка затаилась в своей спальне, родители сидели на кухне при включенном телевизоре. Пойти в родительскую спальню? Неизвестно, все ли там в порядке. В столовую в любой момент кто-нибудь войдет. Не запираться же в ванной.
– Я возьму куртку, и мы прогуляемся, да?
– А ты в конверт заглянула?
Лия покраснела, потому что вспомнила про оба конверта – черный и тот, что лежал у бабушки.
– Здравствуй, Сереженька! – В прихожую вплыла Галина Савельевна в нарядной шали. – Куда же это вы? Лия, что происходит?
– Бабуля, мы вернемся через полчаса. Идем? – быстро взглянула на Тагерта.
Они спускались по ступеням молча, Лия сжимала в пальцах конверт и размышляла, как связаны шутовские кимоно под балконом с предложением Саши Студеникина. День выдался сравнительно теплый, но обоих принизывала дрожь. В парке Дружбы на берегу пруда они нашли свободную скамейку и сели.
– Может, откроешь конверт? Это уже не шутки.
– Почему-то мне страшно.
Тагерт усмехнулся.
– Чего только люди не пугаются. Но ты можешь, конечно, вернуть его, не раскрыв.
Он протянул руку, но Лия спрятала конверт за спиной. Ее взгляд в это мгновенье он будет помнить долгие годы: пытливость, потеплевшая до беззащитности.
То и дело посматривая на Тагерта, как бы не желая упускать из виду его лицо, она раскрыла конверт. Увидев билет до Рима, Лия засмеялась – не без горечи. Она поняла, что Рим – ответ на Токио, что могло бы быть и Токио, но Сергей – ох, Сергей! – видите ли, не так прост. А как же Токио? Японский садик съежился до размеров детского фуросики, потом – носового платка, которым она мысленно смахнула подступившие слезы.
– Посмотри, там еще кое-что, – прерывающимся голосом произнес Тагерт. Он почти отвернулся, торжественно и отстраненно глядя прямо перед собой.
Действительно, в конверте прятался еще один листок, тоже черный. Лия увидела золотые латинские буквы и ржавую, еле заметную подпись в углу. Весь универ знал эту подпись, и она с улыбкой произнесла:
– Конечно, я уже сдала латынь, но ты хорошо обо мне думаешь…
– На обороте перевод.
Она начала читать и тотчас, с первых слов, спиной ощутила вечерний холод: «Я, Сергей Тагерт, свидетельствую перед лицом Бога, что передаю свою душу и всю жизнь без вычетов и исключений в дар моей любимой Лии Чеграш. Все, чего я достиг и чего достигну в будущем, принадлежит и посвящается тебе. В этот дар входят моя любовь, защита, забота, обновление жизни, ожидаемые и неожиданные подарки, путешествия, а также множество событий-зеркал, в которых ты увидишь себя в самом прекрасном свете».
С этой стороны листа также виднелась подпись, и теперь Лия поняла, что значит ее еле различимый ржаво-бурый цвет чернил. Она почувствовала холод, озноб вдохновения: во все стороны распахивались пространства, точно сцены разных, одновременно идущих спектаклей или фильмов – лодка, проплывающая между двух высоченных скал-островов, маленький автомобиль петляет через зеленые поля между каменных изгородей, костер на даче посреди осеннего сада, сегодняшняя японская серенада под балконом, паркетно-зеркальный зал какого-то дворца и рубиновые шарики ягод на подушках болотного мха, причем в сердце каждой картины находилась она сама – иногда с Сережей, иногда с сестрой, иногда с родителями, а то и одна.
Странно, что они все еще стояли на берегу пруда в парке Дружбы, нужно было что-то сказать или сделать, но никакие слова не были достаточным и справедливым ответом на эту клятву и на собственные Лиины чувства. Сейчас она скажет какую-нибудь бесповоротную глупость, и все будет испорчено. Вдруг среди головокружительных картин выскочило давешнее: комната, дождь за окном, простуженный Сережа сидит на краю кровати, а она протягивает чашку чая с лимоном. Лия прижалась к нему, спряталась в его тепле и затуманенно сказала: «Послушай. Сейчас расскажу сказку».
На одной грядке рос баклажанчик, у него была шкурка темно-синяя. Он рос-рос, пришло время его с грядки снимать. Стали его резать, смотрят: а под шкуркой не мякоть, а несколько оранжево-золотистых шаров. Эти шары медленно поднялись в небо и стали там расти и разгораться. Потом из каждого шара появились еще золотые шары, как звездочки. И тогда у каждого появилось свое собственное солнце.
– А не получилось, что столько солнц спалили землю? – не удержался Тагерт.