Михаил Нисенбаум – Лис (страница 109)

Любовь эта – не столько притяжение пола, сколько – восхищение, благодарность, радостная искренность, вечный вызов и родственная привязанность всех ко всем. Лиина любовь вспыхнула от искр, там и здесь танцевавших вокруг. Ее заразили этой любовью, почти беспредметной, практически беспричинной – молодость так легко удивить, привязать и влюбить. А девочка в силу таланта, дурости и ревности превзошла всех остальных. Обскакала, победила, ухватила – всем на зависть. А Тагерт? Что Тагерт? Если бы не Тагерт, был бы кто-то другой. Так уж устроена университетская жизнь: студенты и студентки влюбляются – иногда друг в друга, иногда в преподавателей, иногда в кого-то еще. Университет – залежи любви. Тагерт и Лия нашли друг друга. Что ж, раз так складываются обстоятельства, теперь можно уходить? Почему же Тагерт продолжает держаться за университет? Не потому ли, что это место насквозь прогрето любовью к нему, а что будет на всяком новом месте, неизвестно?

«Да тебе-то на что? У тебя уже есть Лия! Мало ее любви? Нет, разумеется, нет». И все же отлучать себя от омолаживающего тепла студенческой привязанности, бежать из мифа, в котором тебя назначили главным, холодно и заунывно. Глядя на раскрасневшееся, взволнованное Лиино лицо, Тагерт чувствовал себя неразоблаченным предателем.

Для обсуждения слова «любовь» собралось человек тридцать. Такого в «Дефиниции» не случалось никогда. Явился и Миша Горецкий – не ради любви, а из любопытства к новым людям. Миша, худенький брюнет с озорными глазами, готовый за компанию смеяться, танцевать, идти на митинг или в поход, учился на первом курсе, но знал уже половину университета. Он и в «Дефиницию» решил заглянуть, потому что об этом на неделе говорили несколько человек. Не то чтобы тема любви совсем не интересовала Горецкого. Просто он не видел смысла теоретизировать на эту вполне понятную тему.

На собрание риторико-философского общества он явился одним из последних. Все столы в двадцать второй аудитории были сдвинуты со своих мест, образовав нечто вроде пентагона. Большинство присутствующих составляли девчонки, о которых и не подумаешь, что им есть дело до любви. «Напряженные такие, как на олимпиаде, – подумал Миша. – Хотя, вон Влада. И нарядилась-то как! Как будто это не риторико-философский кружок, а свидание. Ага, Антон Махов. Тоже мне любовник-теоретик». Миша едва не рассмеялся.

Дверь отворилась, вошел Тагерт, латинист. К Тагерту в университете относились по-разному. У него полно поклонников и особенно поклонниц, но многие его и недолюбливают – кто-то за незачеты и пересдачи, кто-то за вечную улыбку, кто-то за ту самую армию поклонниц, а некоторые – просто так. Бывает же, что человек нравится не за что или неприятен без причины. Сегодня латинист не улыбался. Он озабоченно оглядел негромко гудящую аудиторию, осторожно пробрался куда-то в угол и оттуда (многим пришлось повернуться) сказал:

– Что же, друзья, давайте начинать. Итак, вы выбрали слово «любовь». Любовь, люблю, любимый, нелюбимый… Мальчик любит маму и шоколадное мороженое. Пьер Безухов любит Наташу, герои кино занимаются любовью – нет бы спортом заняться. Выходит, в любви признаются миллионам предметов и само слово растягивают или разрывают на десятки значений. Одно из самых сомнительных слов в любом языке. Столько людей и столько раз употребляли его не по делу, что оно могло бы и вовсе утратить смысл. Но не утратило. При этом слово «люблю» часто – оборотень. Вся ложь, все лукавство рода человеческого перепачкало его снаружи и изнутри, а вот поди ж ты: в какое-то мгновенье оно все-таки является в божественной чистоте и в трагическом свете верности. Итак, кто из вас попытается дать определение слову, которое все понимают по-разному?

Первокурсница Нина Трощук, оглянувшись, подняла руку. Побледнев, она прошептала:

– Любовь – это сильная привязанность.

– Насколько сильная? – быстро спросила Маша Солоневич, насмешница и оппонент для всех, с кем ей случалось разговаривать.

Нина пожала плечами.

– Вот я привязана к воздуху, которым дышу, – продолжала Солоневич; теперь стало заметно, что на крупных зубах у нее поблескивает поясок брекетов. – Получается, у нас с воздухом любовь?

– Мы же говорим: «Ты мне нужен, как воздух», – возразила Лиза Никульшина; сегодня она была в белом свитере, белых брюках, белоснежных кроссовках. – По-английски есть такое выражение: ты отбираешь мое дыхание, you’ve take my breath away. Это тоже про любовь, между прочим.

– Поэзия это все, ерунда! – насмешливо сказала Маша Солоневич. – Если любовь так же физиологически необходима, как дыхание или кровообращение, чем объяснить, что в мире преспокойно живут миллионы нелюбящих людей?

– Почему физиологически? Я не говорила «физиологически».

Горецкий, который никому пока не признавался в любви, подумал, что все здесь: Лиза, эта первокурсница, вероятно, говорят о каких-то собственных историях – о чем еще можно говорить так пристрастно? А Машка Солоневич никогда не влюблялась, поэтому отрицает любые определения любви: мол, если со мной такого не происходило, значит, не такая это ценная вещь, ваша любовь. Интересно, что скажет Влада. Горецкий еще раз посмотрел на нее. Нарядная, но какая-то поникшая. Чем она расстроена?

Тем временем ведущий из своего угла предложил «очертить линию» и отсечь от любви все ложные смыслы. Руку поднял Антон Махов, Мишин однокурсник. Все в Антоше какое-то рыхлое, подумал Горецкий: длинные слипшиеся волосы, неспортивная фигура, вечно сонные лицо, голос и молчание. Причем если Антон молчит, кажется, он молчит о чем-то странном и идиотском. А когда откроет рот, думаешь: лучше бы уж молчал. Но Махов заговорил:

– Любовь – это, мне кажется, как договор дарения. Я дарю себя девочке или женщине… – По аудитории порхнули смешки. – А девочка дарит мне себя. Ежедневно и на всю жизнь.

«Хорош подарок, – подумал Миша и опять едва удержался, чтобы не фыркнуть. – Поглядел бы я на эту девочку».

– Хочешь сказать, что мужчина теперь в собственности женщины, а женщина – в собственности мужчины? – насмешливо спросила высокая девушка с мелкими чертами лица, сидевшая во втором ряду недалеко от окна.

Антон кивнул с таким простодушием, что Горецкому стало его жалко. Девушка же продолжала:

– А сам себе он уже не принадлежит – этот мальчик или там мужчина?

– Он себя полностью доверил женщине, – важно отвечал Антон.

– Вот и дари себя такому, который собой не владеет, – фыркнула девушка.

Горецкий посмотрел на Тагерта. Тот сидел, погруженный в какие-то невеселые мысли. Но вот он поднял глаза на Антона, перевел взгляд на долговязую насмешницу и произнес:

– Напрасно смеетесь, Светлана Константиновна. У влюбленных и правда с самообладанием непросто. Ну а сами вы что думаете?

Светлана Константиновна передернула плечами:

– Я вообще послушать сюда пришла про всяких там ваших бабочек в животе.

Горецкий увидел, что руку тянет Влада. Не то чтобы Миша прежде не замечал, что Влада хороша собой, но сейчас ее красота поразила Горецкого. В ней не было ни капли кокетства, а в поднятой руке чудилась обреченность.

– Мне кажется, – сказала Влада, вставая, – любовь – это наркотическая зависимость от другого человека.

Договорив фразу, она опустилась на скамью. Странная получилась дефиниция, даже не слишком похожая на Владу. Может, услышанная от кого-то? В любом случае за всем этим мерещился какой-то темный, пожалуй, стыдный сюжет.

– Почему наркотическая? – спросил Антон своим войлочным голосом. – Ромео и Джульетта, по-твоему, наркоманы?

Неожиданно для себя Горецкий вмешался:

– Во-первых, понимай шире. Во-вторых, да, конечно.

Он слышал свой голос и не узнавал его. Миша не читал Шекспира, не видел ни одной театральной постановки по его пьесам, но не сомневался, что главное о Ромео и Джульетте он понимает.

– Я тоже не понимаю, почему ты говоришь «наркотическая», – произнесла Нина Трощук, подняв руку и забыв ее опустить. – Мы зависим от разных вещей, в том числе от хороших. От света, от тепла, от семьи.

– А что ты знаешь о наркотиках? – не унимался Антон, похоже, уязвленный тем, что слова Влады восприняли серьезнее, чем его собственные; на Мишу он не обращал внимания, словно того не было в аудитории.

– Я не наркоманка, если ты об этом, – спокойно ответила Влада.

– Откуда тогда тебе знать о наркозависимости? – Антон обвел торжествующим взглядом собравшихся, как бы пересчитывая свидетелей своей правоты.

Горецкий чувствовал, что на турнир вызывают Владу, а значит, в бой идти ему.

– А ты был на Сатурне? – громко спросил он.

Антон наконец перевел глаза на Мишу, ничего не отвечая: а что ответить на нелепый вопрос?

– …Видел кольца у Сатурна? Своими то есть глазами. Не видел? И что теперь, значит, нет ни Сатурна, ни колец?

– Да причем тут? – возмутился Антон. – Я про Фому, а он про Ерему.

– Да притом, – возразил Горецкий. – Не надо быть космонавтом, чтобы знать про Сатурн. И не обязательно быть наркоманом, чтобы знать о наркозависимости, понял?

Тут подняла руку Маша Солоневич со второго курса:

– А если мама любит ребенка, она тоже наркозависима от него?

– Влада, защищайтесь, что вы на это ответите? – с улыбкой произнес Тагерт.

Влада снова послушно встала и сказала:

– Просто наступает момент… Типа: остановите машину, выпустите меня, не хочу дальше ехать. Меня тошнит! Но машина едет дальше. И хуже всего то, что эту машину не другой человек ведет. Тебе кажется, другой, но на самом деле нет. Ты же сам и есть эта сумасшедшая злая машина.