Михаил Нисенбаум – Лис (страница 106)

Почему-то это связывалось и с Петровой, не столько с их отдалением, сколько с тем, что чувства никак не могли разгореться, точно сырые дрова. С ранних пор, лет с двенадцати, он бессознательно искал и выбирал ситуации, где обстоятельства не позволяли себя контролировать, когда приходилось принимать мгновенные решения, не успевающие дойти до рассудка. Игры на заброшках, метание ножа, ныряние под лед, зацепы, руферство, прыжки с парашютом – казалось, Байярд способен почувствовать себя только с риском для жизни. Но если перестает действовать и зацеп, что теперь делать? Заменить американские горки русской рулеткой?

Вот с этими мыслями Байярд шел из главного корпуса во второй и увидел в переходе печальную Лизу Павлючик. На дневном пары закончились, на вечернем еще не начались, Лиза стояла у окна одна. Она заметила его и покраснела. Пока румянец заливал Лизины щеки, Байярд почувствовал, что именно Лиза и вот это ее смущение – главное в жизни. Он вспомнил все ее редкие реплики, совершенно не похожие на то, что говорили Петрова, другие студентки, да и сам Байярд. Он словно впервые ее увидел и понял, что жив. Впервые жив! Надо было сказать что-то важное, не «привет», не «как дела», а что – он не знал. Но он подошел и смотрел на нее, так что казалось, что этот важный разговор начался, причем даже не сейчас, а когда-то давным-давно.

Лиза сказала тихим, как бы простуженным голосом:

– Ты можешь мне объяснить, что мы делаем здесь? В этом городе, в этом университете? Что я здесь делаю?

– Мы здесь живем, – пробормотал Байярд, который однако тотчас согласился, что нет ничего более неподходящего и уродливого, чем учиться на юриста.

– Больше всего мне хочется быть бросовой травой. Сорняком. Осотом или лебедой где-нибудь на окраине, на каком-нибудь сто сорок седьмом километре, на обочине дороги. Чтобы никто меня не замечал, не церемонился.

Байярд слушал, словно после целого дня на холоде пил горячий чай. Эти слова, совершенно не из его обихода, никак не связанные с его привычками, были как раз то самое, что сейчас требовалось его душе. И не только слова, но и этот тихий голос, и карие печальные глаза, и маленькие, как на японской гравюре, брови. Он понимал, что это ему необходимо и при этом совершенно невозможно.

– О, вот вы где! – послышался радостный, несколько театрализованный крик.

С распростертыми объятиями на них летела Настя Петрова. В переходе запахло, точно в парфюмерном салоне под конец дня. Байярд вдруг испугался, что сейчас Петрова начнет его тискать, целовать, словом, предъявит Лизе доказательства своих прав на него. Но Настя обняла как раз Лизу и сказала:

– Лизон, хорош загоняться. Пересдадим, впервой нам, что ль?

А Лиза, бегло взглянув на Байярда, поцеловала Настю, причем Байярду показалось, что этот поцелуй втайне предназначался ему. Он не забудет этот ее взгляд, вспомнит и в тот день, когда ливень венчал их на подвесном мосту.

На даче после дня рождения брата разгром, как будто с обыском приходили. Но здесь было сухо, пахло помидорной зеленью, тикали ходики. Байярд растопил печь и вернулся в комнату. После того как он произнес эти невыговариваемые слова, казалось, степень бережности и неловкости по отношению к Лизе увеличилась раз в сто. В мокрой, прилипшей к телу одежде, он давал вокруг нее круги, оставляя блестящие следы босых ног. Наконец нашел чистую рубашку и протянул ее Лизе издали, с расстояния вытянутой руки. Вот тут обнаружилось, что она смотрит на него тем самым взглядом. Вода уже не капала с ее челки, ткань перестала льнуть к коже, но взгляд спрашивал, таял, тянул. Потянуло смоляным дымком с кухни, лениво сдвигаясь, раскалялись до горячечной дрожи тела. Все происходило замедленно, неправдоподобно долго, точно эти двое были галактиками, льнувшими и сплетавшимися в течение миллионов световых лет.

– У тебя волосы пахнут рекой.

– Я и есть река.

Прошел месяц после праздника в Хохряково. Тогда, в начале июля, латинист по существу сбежал, напросившись в попутчики к одному из гостей, который спешил в Москву по неотложным делам. Паша не скрывал удивления: как так, до обеда, до костра, побыв всего пару часов, дезертировать, бросить товарищей, в том числе его, новорожденного? Мешковатый Тагерт улыбался, разводил руками, твердил про внезапные обстоятельства. Не устраивать же проповедь на чужом дне рождения.

В первых числах августа Паша позвал Тагерта прогуляться по набережным. В Москве даже вечером все еще было душно, но запах воды обещал прохладу, близость осени. Сначала они шли вдвоем, но у Андреевского моста остановились, чтобы встретить Юлю. Странно, что человек, появившийся в жизни Паши совсем недавно, гораздо позже Тагерта, теперь оказывается ближе, чем Тагерт. Юля нравилась Сергею Генриховичу: легкая, насмешливая, наблюдательная, она схватывала любую мысль, даже невнятно выраженную, на лету. Тагерта забавляло, что теперь уже рядом с женой Королюк принимался разговаривать плюшевым голосом, точно уговаривал ребенка съесть еще ложечку. Но при Юле стала невозможной та степень откровенности, какая отличала прежние беседы друзей. Словно в комнату, где резвились мальчишки, вошла мама одного из них. Никаких замечаний, никаких одергиваний – просто при маме нет полной свободы.

В новой квартире Королюков шел ремонт, и они временно жили у Юлиных родителей. Тагерт не успел завести с Пашей тот самый разговор и теперь не знал, стоит ли затевать его при Юле.

– Поехали на Брестскую, – предложил Паша. – Лету конец, а вот сколько раз ты ел мороженое?

Когда-то давно друзья нашли способ измерить, насколько счастливо прошло лето. Это определялось по тому, сколько раз за лето человек купался, катался на велосипеде, ел арбуз и мороженое.

В маленьком кафе у Белорусского вокзала было безлюдно. Холодный свет ламп придавал залу вид банковского помещения. Поставив на стол стаканчики с разноцветным мороженым, долго не приступали к еде: предвкушали, ждали, пока ноздреватая поверхность шариков чуть подтает и разгладится.

– Сергей, вы какой-то неспокойный, – сказала Юля. – У вас все хорошо? Вот и с дня рожденья тогда умчались.

Тагерт понял, что теперь разговора не избежать. Пошлепывая ложкой по шарику мороженого, он принялся рассказывать о практике в прокуратуре.

– Теперь не знаю, как в сентябре войду в аудиторию и начну бубнить про какие-то личные окончания, про сервитуты, про никому не нужное римское право. Надо искать другую работу.

– Профессор, ты это брось. Как это ненужное?

– …А еще смотреть в их невинные лица и гадать, кто потом будет выбивать зубы на следствии, кто цеплять висяк на бомжа, кто…

– Сергей! Мы, кажется, за столом, – запротестовала Юля.

Павел покачал головой:

– Ты слишком упрощаешь картину. Три четверти наших выпускников не имеют к уголовке никакого отношения. А из оставшихся не все скурвятся. Ты же не скурвился? Я в консалтинге тружусь, ко мне какие претензии?

Подтаявшее мороженое плакало флуоресцентными отблесками. Тагерт молчал, вспомнив вдруг о праведном Лоте, который просил отвести кару от целого города грешников, если в том найдется хоть несколько праведников. Сколько праведников может отвести от города божью кару? По этой логике, даже если все студенты, кроме пяти-шести, превратятся в продажных судей, прокуроров или полицейских, следует продолжить преподавание ради этих нескольких чудаков? Кстати, Господь ведь все-таки спалил тогда Содом.

– Понимаешь, Паша, это не такой простой вопрос. Сколько людей должно остаться честными, чтобы ты… Хорошо, чтобы я не утратил смысл своей работы? Половина от всех? Каждый десятый?

– Не ты же учишь их нарушать закон. – Павел с удовольствием срезал с шарика крем-брюле стружка за стружкой. – Не знаю, сколько. Нет такой разнарядки.

– Но я не смог их научить соблюдать закон. А те, кто честен, – они благодаря нам честны или сами по себе? То есть несмотря на наши усилия?

– Казуистика это, – сказала Юля. – Сережа, вас все любят, вы на своем месте. Ешьте уже мороженое, наконец.

Тагерт послушно принялся за свою порцию.

– Какой-то заговор самообманов, – пробормотал он.

– Вкусно? – с нажимом спросил Павел.

– Ты не понимаешь.

К своему стыду, Тагерт чувствовал, что ему гораздо легче, возможно, просто оттого, что удалось выговориться. Или при помощи праведного Лота. А может, благодаря друзьям, которые не поддакивали, а, наоборот, спорили с ним, тем самым подкрепляя веру, которую Тагерт чуть не утратил? И еще его ждет Лия.

Впервые за многие годы он не хотел отпускать лето. Обычно уже в начале августа время тянулось, плавилось, лежало без движенья среди сохнущих трав или считало капли трехдневного дождя. Скорей бы сентябрь, в такт дождю барабанил он пальцами по столу, торопясь увидеть новые лица первокурсников, вышагивать между рядами, загадывать римские задачки, дирижировать хором: «О-эс-тэ-мус-тис-нтэ[35]».

Но такого лета, как нынешнее, не случалось никогда. Лето суеверного счастья, небывалого – потому и тревожного. Они виделись каждый день, почти каждый, но даже когда он держал Лию в объятьях, все равно скучал по ней, даже еще больше скучал. Жара, перекати-поля тополиного пуха, не разбирающие дороги, зыбкий отсвет воды на потолке – продолжение повышенной температуры чувств. Лето их понимало, обнимая, разбегаясь миллионами отзвуков, звеня подсказками и совпадениями. Избыток красоты в каждой былинке: смотришь на просвет через листки пастушьей сумки и кажется, что это связка крошечных воздушных змеев, сияющих, готовых к будущим полетам. Всех кошек кормить, всех собак приютить, голубей приголубить, в любви столько доброты, словно в глаза вселился бог.