Михаил Нисенбаум – Лис (страница 103)
– Лия, Линочка, чего вы столько тарелок выставили? – удивилась Галина Савельевна. – У вас инвентаризация? Нас тут всего – раз-два-три… шесть человек.
Сергей Генрихович отметил, что его посчитали вместе с членами семьи и благодарно посмотрел на бабушку.
– Сейчас придут Баркины, – проговорил Чеграш-отец.
– Да ну? Вот так новость, – отвечала бабушка, пытаясь не показывать растерянности: очевидно, приглашение Баркиных стало для нее сюрпризом.
Выходило, что вечер посвящен вовсе не знакомству с Тагертом. Прием гостей, званый ужин, где Лиин жених всего лишь один из гостей. С одной стороны, проглядывало явное вероломство родителей. С другой – так гораздо проще. Тагерт ощутил горьковатую легкость: вот и хорошо, ну и пожалуйста. Не то разговор неизбежно превратился бы в опрос с неловкими паузами, полуудачными шутками, со всеми прелестями жанра «знакомство с родителями».
Через минуту затрезвонили в дверь, залаял Фунт, на сей раз все поднялись из-за стола и направились в прихожую встречать гостей. Посреди компактной толпы Чеграшей явилась супружеская пара: маленькая аккуратная женщина с добрым немолодым лицом и ее муж – великан с разлохмаченной русой шевелюрой и бородой, в черном артистическом беретике, державший на весу зачехленную гитару и матерчатую сумку. По красному лицу, по беретику, почему-то и по сумке тоже было видно, что Баркин – художник. В прихожей сделалось тесно, громко, весело. Не настолько тяжелы эти родители, если позволяют себе дружить с таким вот Баркиным, подумал Тагерт, стоявший в прихожей позади всех.
За столом гулял разноголосый шум, в котором тон задавали бабушка и Толя Баркин, говоривший точно со сцены. Баркин и впрямь оказался художником, а у Людмилы, его супруги, была небольшая мастерская по ремонту и пошиву постельного белья. Эксклюзивного, добавлял Толя и со значением поднимал великанский красный палец. Люда улыбалась так же скромно, как разговаривала и ела. От нее пахло вечерними духами, театром, музыкой на летней террасе. От художника пахло чесноком и пиджаком, какой носят бессменно. Такой запах бывает у стариков, ведущих здоровый образ жизни, почитающих народную медицину и не имеющих в виду производить впечатление на кого бы то ни было. Говорил он немного невпопад, но так празднично, весело и громко, что логика бы здесь только помешала.
– Толя, – спрашивала бабушка, – а ты помнишь, как Фунтик в первый раз тебя встретил? Он такое, не к столу будь сказано, озеро напрудил…
– На выставку, – басил Баркин, – все силы на выставку. А когда – как бог даст и рак на горе свистнет.
Тагерт, сидевший рядом, пришелся Баркину по душе, и тот следил, чтобы у латиниста были полны бокал и тарелка. Особенно бокал. После двух тостов – за гостеприимных хозяев и за королеву, Галину Савельевну, Тагерт почувствовал себя свободно и участвовал в общем разговоре блеском глаз и понимающими усмешками. Лия, когда ей удавалось сесть, спешно, но не особенно скрываясь, гладила его по руке. Эти жесты безо всяких сговоров и условий как бы узаконивали пару в глазах остальных.
Гитара стряхнула с себя черный чехол, Толя попробовал струны, и хотя гитара не строила, загрустил глазами, вздохнул и запел. Каждая новая песня начиналась по просьбе, даже по мольбе бабушки или Екатерины Валентиновны. Впрочем, долго Толю Баркина уговаривать не приходилось. Взгляд его наполнялся нежной благодарностью – хорошо, что не забыли такую песню! – он трогал колки и брал первые, пробные аккорды. Играл он неумело, но уверенно, пел громко, звук выходил гулкий, точно племенной бык мычал в карстовой пещере. Но при всей безыскусности Толино пение наполняло кухню жизнью, минувшей и настоящей, точно на время звучания песни наступала какая-то другая весна, в которой оказывались молоды не только Лиины родители, но и бабушка, Галина Савельевна. В бокалах готически искрились хмельные рубины, за столом улыбались, и без всяких объяснений и переговоров ткалось согласие, сближающее пирующих в благодарном дружелюбии.
Потом Лия и Лина выхватили Тагерта из-за стола и повели в свою комнату показывать Лиин школьный дневник, а также Полинину коллекцию наклеек «Спайс герлз». Несмотря на то что Лия числила себя во взрослых, они с младшей сестрой спали в одной комнате на одинаковых кроватях, застеленных одинаковыми покрывалами, пошитыми, вероятно, в мастерской Люды Баркиной. На подоконнике, на полках книжного шкафа, даже на полу восседали игрушки: зеленый осьминог с печальными итальянскими глазами, маленькая горилла с черным кожаным животом, короткошеий жираф и несколько кукол, удивленно уставившихся в пустоту перед собой. Игрушки в комнате невесты поразили Тагерта. Он словно чудом успел заглянуть в дни недавнего и не вполне завершившегося детства возлюбленной.
– Сережа, скажите, Лия хорошо у вас училась? – спросила младшая сестра, хитро глядя на старшую.
Изящным движением Лия дотянулась до игрушечного жирафа и запустила им в Лину:
– Конечно, в герлфрендс к Сергею Генриховичу огромный конкурс, плохих студенток даже не допускают, правда, Сергей Генрихович?
– Хорошие студентки не бросаются жирафами в младших сестер.
Тагерт смущенно улыбался и молчал. Лия сморщила нос:
– Не знала, что есть такая народная примета. Пойдемте ко всем, а то нас потеряют.
Лия поднялась и протянула руку Тагерту. С кухни доносилось:
Какой странный вечер, подумал Сергей Генрихович. Свет на кухне больше не казался чрезмерным. На всех лицах теплилась та печаль, которую так сладко пережить сообща.
Баркин предложил тост за «прекрасные цветы этого дома, Лиечку и Полечку». Тагерт сам не успел сообразить, что происходит, как запел вместе со всеми – и это самое умное, что теперь можно было сделать. Он вдруг почувствовал, что больше не отделен ни от компании, ни от семьи и находится среди своих, увидел, что на него смотрят любящие смеющиеся глаза Лии, нахмурился и запел еще громче.
Как ни крути, начиналось лето. Со дня первого визита к Лииным родителям Тагерт мог ездить в дом на Флотской свободно. Роль жениха была молча признана, его принимали любезно, хотя и без удовольствия. Казалось, для преодоления отчужденности родители прилагают немалые усилия, и одно это уже усиливает отчуждение. Визитам Тагерта несомненно радовались бабушка, Лиина младшая сестра и особенно собака Фунт. Сейчас бабушка с Полиной (вместе с Фунтом и кошками) уже жили на даче, куда на выходные наведывались остальные. Впрочем, если бы его не ждала Лия, Тагерту в голову бы не пришло ехать на Флотскую.
Однажды Лия смущаясь передала жениху предложение родителей не спешить со свадьбой, подождать до будущего года. В этой просьбе Тагерту послышалась родительская надежда на то, что за год дочь передумает и откажется от замужества. Именно поэтому он тотчас безоговорочно согласился, стараясь не показывать своего огорчения. Понятно, что своим его здесь пока считают не все.
Будними вечерами квартира на Флотской казалась обезлюдевшей, хотя и Лия, и родители были дома. Теперь стало особенно заметно, сколько жизни вносила в дом бабушка с ее бесконечными хлопотами по хозяйству, телефонными звонками, беседами с родными, гостями и соседями. Без Галины Савельевны квартира сделалась втрое больше, пространство затекало угрюмой тишиной и одиночеством.
Когда дома бывали родители, Тагерт и Лия не могли оставаться наедине слишком долго: в этом уединении чудился какой-то не вполне приличный вызов, причем чудился как старшим, так и младшим. Каждую четверть часа по молчаливому уговору следовало показаться на глаза, задать какой-нибудь необязательный вопрос, сообщить новость, предложить чаю. Этот режим напоминал игру, в которой выигрыш состоял в том, чтобы наполнить отрезки уединения как можно большим удовольствием, только обостряемым краткостью и полузаконностью.
В разгар тихого разговора раздался звонок в дверь. Родители сидели на кухне, в прихожую вышел Герман Яковлевич. Кто звонил, о чем говорят, из детской было не разобрать. Однако тон голосов тревожил, через минуту послышался плач. Сергей и Лия прошли через полумрак большой комнаты (шторы наполовину закрыты) и увидели из-за спин родителей Ангелину, Гелю, как звала ее бабушка, пожилую соседку с третьего этажа. Она всхлипывала, прикрывала рот рукой, и Тагерт никак не мог понять, что она говорит. Наконец, удалось разобрать: Гелина невестка «в положении», беременность поздняя – женщине сорок пять, здоровье никудышнее, все идет неладно, беда за бедой. Мужа, Гелиного сына, нет в городе. Полчаса назад невестка вышла из ванной бледная, сказала, мол, в глазах плывет, а потом повалилась на кухне без сознания. Перепуганная свекровь вызвала «скорую», те приехали пять минут назад. В машине, кроме водителя, только женщина-фельдшерица. Надо ехать в больницу, а они ни положить больную на носилки, ни спустить к машине не могут – о чем они там думают на станции?
Герман Чеграш и Тагерт переглянулись, кивнули друг другу: поехали? едем! Минутные сборы, и вот уже вместе с благодарно всхлипывающей Гелей они поднялись по лестнице. Дверь на третьем этаже распахнута. Обшарпанная прихожая, оклеенная обоями «под кирпич», заспанная комната, тряпье на кресле, резкий запах лекарства. Носилки на пороге кухни. У плиты фельдшерица с сердитым лицом, на ней бирюзовая рубаха и такие же штаны, у окна мужчина в джинсах и футболке с разводами соли подмышками – водитель. На полу в расстегнутом халате – грузная женщина с полузакрытыми глазами (сквозь веки страшно глядят розовые белки). Рядом – носилки. Чеграш приказал: