Михаил Морозовский – Про мужичка. Книга сказок для детей среднего и старшего возраста (страница 4)

– Так он вчера Машутку в снег толкнул, ну и я… – Мишаня оторвался, наконец, от блюдечка и сделал резкое движение рукой.

– А ты, знать, за сестрёнку вступился и…? – чуть улыбнувшись, спросил Мужичок.

– Ну, я ему по шапке и звезданул так, что та в снег отлетела. И там рядом с шапкой это лежало, ну, как его… Снег! Контры у нас навек!

– А-а-а… Значит, до вечера! – улыбнулся такому обороту Мужичок.

– Ну да, – хихикнул Мишаня в ответ да к блюдечку снова и припал.

– А сюда зачем заглянули, али дело какое? – пытает Мужичок.

– Чтобы пока… – он было сунул руку за пазуху, но тут же быстро отдёрнул её. – А-а-а, это… Так Ванька и рассказал, что со вчера вы птицу диковинную малюете, да такую они с Васяткой, друганом евоным, ещё летом в просеке видали – к деревне летела, пером на солнце блестела. А мы с Машуткой птицу не видели, вот и зашли. Ой, да дверь-то открыта была… – вдруг оборвал свой рассказ Мишаня и отодвинул блюдечко.

Следом за ним и Машутка блюдечко тихонечко от себя отодвинула и глаза опустила.

– Знать, птицу посмотреть зашли? – вновь улыбнулся Мужичок, беря в руки ещё нерасписанное до конца блюдо с птицей.

– Ага, – улыбнулся Миша.

– Угу, – кивнула Маша.

– Птицу-то я ещё не закончил, сейчас ещё чуток помалюю, – взял кисть Мужичок да в краску было уже и обмакнул.

– А откудова она такая взялась? – спросил Мишаня.

Мужичок кисточку-то отложил, руки тряпицей вытер, да, немного подумав, и начал рассказ о Птице с Золотым Пером.

– Давно это было, деды бают, что и сами слыхали от своих дедов-то. В годках я уже и запутаюсь.

Там, где бор сосновый кончается, да гора Горюн начинается – заводик на реке стоял, а на нём золотоносную породу мыли, что Аким, хозяин завода, с тайги на лошадёнке своей в кожаных тюках возил. Батрачило на него наше село и день и ночь. Мужики спины гнули да в студёной воде по колено стояли. А Аким жаден был, когда заплатит пятак, когда так – похвалит да домой отправит. Не любили его за жадность-то, да деваться тогда некуда было. Работали и за так… Авось всё не истратит да за труды заплатит.

Аким уж всему селу задолжал да над златом сильно дрожал.

Отвернулись от него мужики тогда, ходить-то к нему на работу и перестали. Он какое-то время сам там возился да вот по весне дамбу, что выше по течению реки стояла да реку держала, не укрепил. Её половодье-то в тот год и смыло, а за ним и заводик, и домик его, и его самого. Н-да…

Мужики опосля все вместе ходили, искали, да ничего-то там и не нашли: ни тропки, что к жилью вела, ни кола, ни двора.

А уж летом птица одна с тех краёв к нам залетела да на тот двор, что ближе к молодому ельнику, рядом с курями, села, зерна малость поклевала и снова по просеке в тайгу подалась.

На том дворе бабка Жалиха жила, шибко нелюдима была, да деток не любила, да и не было их у неё. Особняком жила, подруг и тех не завела. Она, Жалиха-то, во двор к курям вышла и обомлела: рядом с просом, что курям с утра сыпанула – золотая пыльца блеснула. Она пыльцу-то в подол собрала да кузнецу на кузню снесла, а тот её на огонь, да слиточек, махонький такой, и отлил. Протягивает Жалихе и говорит: – Подвезло тебе, бабуль, золото это! Теперь дела-то поправишь, зуб себе вставишь! – а сам смеётся – золота того с маковую росинку, в дело вроде и негоже.

Жалиха домой прибежала, золотую росинку в жестяную коробочку из-под чая положила да в сарайке-то под сено и схоронила, а потом через щёлку в дощатой стене давай за курями наблюдать. А через день опять птица прилетела да там же и села, да зерно поклевала, да с перьев-то у неё золотые пылинки и просыпались. Собрала Жалиха их и вновь бегом к кузнецу. А тот диву даётся: – Ты, Жалиха, никак разбогатела, на золотую жилу напала, царицею стала? А та золотую росинку хвать, кузнецу два яйца за работу в руку вложила да сиплым шёпотом наказала, чтоб попусту не болтал, беду на себя не кликал. Сказала, значит, и опять домой побежала.

А в тот год засуха зачалась такая, что деревья трещали да листья с крон бросали, а трава на корню сохла и в колкий сухостой обращалась, аж через лапоточки как ёжик кололась. А в такой сухостой беда за бедой: ручьи высохли, за ними реки мельчали да в море уж ручейками стекали, в колодцах воды стало на донышке и то только по утру, а уж днём и там сухость.

Мужики службы справили, да посты вокруг села поставили – огня боятся, что в сухом лесу может зачаться. Ежели б не те посты – не избежать беды. Те загодя дым увидали да всё село против дыма и собрали: мужики с топорами и пилами деревья валят, бабы с мальцами траву граблями собирают, землю копают, ров отсыпают. Хорошо вовремя зачали, и уж когда за дымом к селу и огонь низом по лесу пришёл, ров-то готов был, а лес вроде как от села отодвинули, спиленные деревья с ветками в другу сторону от огня убрали, пустую пахотную полосу вокруг деревни создали. Она и по сей день видна, коль за огороды задами выйдешь – поле рукотворное увидишь, только местами пни торчат, да вокруг них кустарничек уже народился.

Огонь-то по траве низом шёл, всё сухое молол, а перёд огня зверьё из леса бежало, в селе табуном-то в тот день и стало, вот там за окном у меня и стояло, а поверх птицы летели да пугливо галдели.

Так три дня – деревня против огня!

Мужики с бабами на сменках стояли, тут же недалеко ели, спали, а пахотную полоску огню перейти не дали.

Так огонь о нас и споткнулся, назад развернулся, а уж через неделю совсем унялся.

– А про птицу-то когда сказывать зачнёшь? – не выдержал Мишутка да тут же смутился.

– Про каку таку птицу? – хитрит Мужичок, глаза сощурив.

– Золотое Перо! – разом вырывается у Машутки с Мишуткой.

– А то уж другой сказ, он, значится, будет в другой раз! – прячет Мужичок улыбку в усы.

– Это ж, когда такой будет? – круглеют глаза у Машутки.

– А когда чай в кружечках допьётся, да уж по второму разу нальётся, вот тогда и зачнётся.

часть 2

И шанежек поубавилось, и самовар заново поставили, и только после этого Мужичок сказ-то и продолжил.

– После пожара люди сказывали, что Жалихи-то на огнеборстве не было, дома сидела, из сарая на огонь глядела.

А в то время из леса по задымлённой просеке Птица-Золотое Перо летела, да деток своих из-под огня выводила, да из сил все выбились, далеко уж не полетели, а на крайний двор у сарая Жалихи-то и сели.

Та из сарая глядит и глазам не верит! Вот оно, богатство, само к ней в руки идёт.

Обманом в сарайчик птицу заманила, да малых всех словила и туда же в сарай унесла, а уж сарай на большой замок заперла, такие дела.

А уж когда деревня с бедой справилась, да дожди дым прибили, Жалиха птицу-то стала в ночь ненадолго выпускать, а уж рано поутру снова в сарайке закрывать. А деток её на волю не выпускала, так всё время взаперти и держала, тем птицу-то к себе и возвращала.

Долго ль так было – время забыло, только вскоре к дому Жалихи стали подводы прибывать, доски и брёвна возить, а уж после и мастера с города приехали большой терем мастерить, год, поди ж, топорами-то тогда стучали, каждый конёк крыши маковкой венчали! И тут же забор высокий городили, красоту всю им и закрыли, а уж потом, сильно выпимши, в город с песнями укатили.

С того времени Жалиха с деревни баб кликать стала, те ей и блины пекли, и молоко носили, да с ложечки разве что не кормили: двор приберут, бельё постирают, зерна курям побросают, а в дом-то их Жалиха не пускала, во дворе пятак сунет да за изгородь-то и гонит.

Только приметили бабы, что двор-то весь новый, а в углу двора старая сараёнка стоит, да замок на ней амбарный висит, да тропка к ней узенькая меж полыни вьётся. Увидали и мужикам-то про это рассказали. Те головы почесали, меж собой поговорили и забыли.

Мужики-то забыли, да мальцам заборы – не преграда. Вот собралась однажды ватага таких, как вы, – человек пять – да совет держали, да решили они подсмотреть, что в той сарайке-то делается. Долго караулили… Н-да…

Миша с Машей рты раскрыли, про пироги забыли. Слушают, да глаза у них всё больше и круглее становятся, да искорки в них от огня пляшут. Мужичок большую свечу, стоящую на столе, затушил, шторку на окне приоткрыл, солнце зимнее впустил – паузу держит, сказывать не торопится. За стол снова садится да блюдо с Птицей-Золотое Перо вертит, будто любуется.

– А в сарайке-то что? – не выдержал первый Мишаня.

– В сарайке-то? – переспросил Мужичок.

– Ну да! – не терпится Мишане, ёрзает на скамейке.

– Так я там не был, – хитрит Мужичок.

– А пацаны? – удивлённо вскрикивает Мишаня.

– Ах, пацаны… – Мужичок ещё чуток в непонятки поиграл да дальше сказывать и стал.

– Так вот, один раз под вечер дело было: видят они через щёлочку, что меж брёвен от летнего солнышка да жары-тепла образовалась, что Жалиха к сарайке-то крадётся да по сторонам и оглядывается. А в руках у неё плошка с чайную ложку, с просом что ли, в щёлку-то не видать боле. А потом из-за пазухи ключ большущий достаёт, замок им открывает и за дверью тут же исчезает. А уж потом из сарайки-то злая выходит да перо белое с длинной расписной юбки стряхивает, да губами слова жуёт-ругается. Замок, значит, вешает и в доме-тереме скрывается.

– Дак что там, в сарайке-то? – не терпится Мишане.

– Так и не узнали ребята, что в той сарайке было, вдругорядь пошли и снова в засаду в кустах сели, да в щёлочку долго смотрели. И опять то же самое повторилось, и опять злая Жалиха с сарайки выскочила, да перьев белых с себя ещё больше стряхнула, да топала ногами, да руками махала, кого-то проклинала. А уж замок в энтот раз повесить забыла, да ключик с верёвочки, что вокруг шеи вилась, сорвала да в полынь-то у сарайки и бросила, потом и плошку, что с малую ложку, обронила, и всё кругом бранила. Скрылась за дверью в тереме своём и там ещё долго шумела-гремела, да к темноте и успокоилась, иль заснула, в общем, тихо стало.