Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 64)
— Выслужиться, гад, хочешь перед начальством! — хрипло произнес Лебедев, не узнавая своего голоса.
— Ну вот и раскололся, — усмехнулся контрразведчик. — Теперь давай рассказывай. Я весь внимание.
Разведчик закрыл глаза, как бы собираясь с мыслями. Он и в самом деле лихорадочно соображал. Но вовсе не о рассказе размышлял. Страшно уходить из жизни, не дожив до тридцати, молодым, полным сил!.. А уходить надо. Иначе — подвал! Вот она смерть, в двух шагах от тебя, Анатолий, в образе садиста с кольтом в цепких пальцах. Тело Лебедева покрылось испариной. Предсмертной испариной. Ну же, решайся, Анатолий!..
Он вдруг резко вскочил и бросился через стол на Шуберта. Тот вздрогнул, выбросил вперед руку с кольтом... Все! ...Не веря своим ушам, Лебедев услышал вместо выстрела металлический щелчок. Осечка! ...Хваленый пистолет дал осечку! Шуберт судорожно пытался передернуть затвор, но было уже поздно — бешеным, нечеловеческим ударом в челюсть Лебедев свалил на пол негодяя, рухнувшего, словно манекен, схватил выпавший из его руки пистолет, несколько раз ударил рукояткой кольта распластанного врага в висок.
...Лебедев сидел на полу, тяжело дыша, как загнанная лошадь. Что теперь делать? Который час? ...Скоро восемь вечера. Наступил комендантский час. Схватят патрули! ...Документы!
Он стал обшаривать окровавленными пальцами убитого, нашел удостоверение. Действительно Шуберт... Контрразведка.
Осторожно заглянул на кухню. На топчане сладко спал бородатый денщик. Счастлив его бог, даровал крепкий сон. Если бы прибежал на шум в столовую, пришлось бы его...
На окраине города Лебедева остановил патруль.
— Документы.
— Контрразведка. Капитан Шуберт. По служебным надобностям, — глухо произнес Анатолий Викторович, чувствуя, как мороз продирает его по коже: его рука, державшая удостоверение Шуберта, была покрыта засохшей на морозе кровью. «Всё!» — подумалось Лебедеву.
Солдат, осветивший фонариком удостоверение, тоже увидел окровавленную руку, охнул, выронил от испуга фонарик.
— О, господи!.. — вырвалось у солдата. Его напарник вытянулся в струнку. Почтительно, дрожащим голосом вымолвил:
— Прощенья просим, господин капитан. Извините дурака-недотепу.
— Ладно, — проворчал Лебедев, внутренне ликуя.
На третий день он уже писал отчет о результатах разведки. Буквы ложились вкривь и вкось — пальцы его, чисто отмытые пальцы, мелко дрожали.
Накануне
Осипов исхудал, пожелтел. По ночам ему снились кошмары: его ведут на расстрел, заставляют самому себе копать могилу... Не оставлял в покое Блаватский — он часто являлся военкому с развороченным пулей лбом и подмигивал мертвым глазом.
Ночные пьянства в компании «двойника» не помогали. Более того, пугали. Двойник, отражение в зеркале, иногда вел себя совсем странно, жутко. Он переставал повторять движения Осипова, поступал, как ему заблагорассудится. А недавно сказал: «Хана тебе, уголовник вонючий!».
С мятежом надо было поспешать. Уже наступил новый, 1919 год. Костью в горле сидела у военкома «Рабочая крепость» — Главные и Бородинские железнодорожные мастерские. Надо разоружить их.
Он вызвал главного комиссара железнодорожных мастерских Агапова и профсоюзного руководителя Зинкина.
— А! — приветливо встретил их военком, крепко пожимая руки. — Давненько не виделись. Есть важное дело. Понимаете, товарищи, идет формирование новых воинских частей и не хватает винтовок, оружия. Придется вам отдать ваши фонды.
Предатель Агапов, прикидывавшийся большевиком, согласно кивал головой. Но Зинкин уперся:
— Это на каком же основании?
— Нам, дорогой товарищ, — проникновенно произнес военком, — вооруженная толпа не нужна. Слышали сообщения в Ташсовдепе?.. Зреет государственный переворот. Революцию надо защищать. Зачем нам вооруженные рабочие, спрашивается? Мы создадим настоящую армию.
— Я — «за», — коротко ответил Агапов.
— А я категорически против! — воскликнул Зинкин.
Осипов пристально посмотрел на Зинкина. Эх, как бы он хорошо выглядел на фонарном столбе!
— Поговорите с рабочими сами, — молвил Зинкин. — Так просто оружия не отдадим.
— Ладно, друг, обдумаю твое предложение.
А на исходе дня 14 января Осипову позвонила сожительница Машкова.
— Срочно прошу принять. Очень важно!
Она пришла бледная, как мел, дрожащая.
— Машков арестован!
Военком почувствовал, что его вроде окунули в кипяток, и тут же в ледяную воду, опять в кипяток.
— Не мели чепухи, дура!
— Своими глазами видела на вокзале. Его вывели из вагона военной летучки. Он ранен в ногу.
— Та-а-ак... — протянул Осипов, чувствуя, что тело его наливается свинцовой тяжестью. В глазах помутилось. — Иди и помалкивай. Иначе тебе...
Она мигом исчезла.
Военком тут же вызвал Ботта.
— Сегодня же ликвидировать машковскую Нонку, старика, что содержит явочную квартиру в Зацепинском переулке, и Тулягана, который Кондратовича укрывал.
— Старик в Зацепинском, — отрапортовал Ботт, — несколько дней назад дал дуба от сыпняка, Туляган уехал с полковником Корниловым к басмачам в Ферганскую долину. Вот только Нонка...
— Сегодня же ее!
Фоменко проводил заседание Коллегии ТуркЧК. Лебедев доложил в подробностях результаты своего асхабадского «путешествия». Возникла ясная картина: зреет новый заговор! В городе активно действует полковник Цветков. Вместе с тем выяснилось, что документы Домжинскому и Машкову ни Турквоенкоматом, ни штабом войск Туркреспублики не выдавались, они были поддельными.
Осипову по-прежнему дьявольски везло.
Рано утром в четверг, 16 января, военкома разбудил телефонный звонок. Еще не пробудившись толком, услышал женский голос, пронизанный истерическими нотками:
— Говорит Вера Викторовна Ботт. На заре взяли Женечку. В подвале нашего дома нашли оружие!..
Осипов оцепенел. Он вдруг ощутил, что ноги его стали чужими. Хотел шагнуть — не получается. В горле пересохло. Голова гудела, как пасхальный колокол.
Взяли Женьку Ботта!.. Это же крах! Что делать?
Он стоял босой на холодном полу, совсем плюгавый с виду, растерянный, жалкий. Что делать?.. Бежать?
И вдруг его осенило. «Ва-банк! Иного выхода нет. Нет, пока не мятеж. Мятеж намечен на восемнадцатое — в ночь на девятнадцатое. Но сейчас нужно выиграть время. Давай, Костя, мобилизуй свои актерские способности, не подведи себя!»
Раздался стук в дверь. Осипов бросился к постели, выхватил из-под подушки маузер. В кого стрелять?.. В тех, кто сейчас войдет, или в себя?..
Он перевел дух. Вошел адъютант его, Стремковский, худой, мрачный юноша с глазами старика.
— Константин Павлович, — выдохнул Стремковский, выпучив глаза. — Женьку Ботта взяли.
— Только без паники, — тихо сказал Осипов. — За что? Говори толком, без истерик.
— Вера Викторовна, его мать, прислала ко мне соседа, бывшего понятым при обыске. В подвале найдено сорок гранат и двадцать пять винтовок с патронами!
— Что говорит Женька?
— Говорит, что его покойный отец был страстным коллекционером боевого оружия. Очевидно, отец все это и собрал.
— Кретин чертов!.. Не мог сообразить, что коллекционеры собирают оружие различных образцов! Нашли трехлинейки?
— Так точно.
— Идиот. А гранаты? Ведь это модернизированные гранаты, образца четырнадцатого года, а его папаша преставился в тринадцатом! — Осипов вскочил, забегал по комнате. — Сказал бы коротко и ясно: кто-то подложил в подвал оружие, возможно, с провокационной целью. Японских «Арисак» среди винтовок нет?
— Нет. После того как мы из «Арисак» покончили с Блаватским, мы их передали во Второй полк.
— И то хлеб. Теперь слушай внимательно. В нашем распоряжении день-два максимум. Не уложимся — нас уложат. Немедленно передай Цветкову, чтобы заготовленное им «Обращение к гражданам Туркестана» было под рукой. Надо начинать. Но прежде попробуем решить проблему Ботта.
Утром 17 января Евгения Ботта вновь привели на допрос к Фоменко. Юнец, потеряв во время ареста пенсне, выглядел не столь солидно. И лицом исхудал. Кожа посерела. Однако продолжал гнуть свою линию: винтовки отцовские, гранаты — тоже.
Фоменко тихо бесился. Именно в этот момент на Аулиеатинскую, в ЧК, примчался Осипов. Увидев Ботта, с ходу отвесил ему такую затрещину, что бывший его адъютант и любимец покатился по полу.
— Руки! — коротко сказал Игнат Порфирьевич.