Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 63)

— Вот мы... Владимир Андреич, кажется, я не ошибся?.. Вот мы и на Розенбаховской улице. На ней масса всяких негоциантов, скупщиков валюты...

И в самом деле, тут же к ним подскочил мордастый субъект в бобровой шубе, зашептал:

— Куплю золотые «николаевки». Беру в неограниченном количестве! — барыга еще долго бегал за ними, приставая главным образом почему-то к Лебедеву. Наконец отстал.

— Удивительный нюх, а? — Лановой рассмеялся скрипуче, невесело. — Он словно рентген своими лучами просветил вашу полевую сумку, в которой лежит сотня золотых империалов. Заметьте: у вас не отобрали золота. Англичане не грабят союзников. Они компенсируют такого рода потери реквизициями у текинцев и вообще у гражданских лиц. Правда, выдают при этом «гарантийные письма», которым грош цена в базарный день!.. Ха-ха-ха!

Лебедев тоже вынудил себя расхохотаться.

— Ничего, — продолжал Лановой, — недолго здесь хозяйничать «просвещенным мореплавателям». Помогут нам навести порядок, а там, как говорят в Одессе, «будем посмотреть». Кстати, звать меня Константином Петровичем. Давайте запросто, а?

— Буду рад, Константин Петрович.

— Если не секрет, — не умолкал долговязый попутчик, — отчего вы отправились в столь опасное путешествие без оружия? Зато прихватили целую сотню империалов?

— Попадись к чекистам при оружии, мигом к стенке прислонят!

— А с золотом? Они ведь и валютчиков не милуют.

— Хм... — Лебедев улыбнулся. — Золото есть золото.

— Для большевиков, значит, приготовили золотишко, для чекистов и военконтролеров? Остроумно. Но не умно. Золото большевички, конечно же, заберут, а к стенке все равно поставят. Так что зря тащили лишнюю тяжесть.

— Запас карман не рвет.

— Это верно, — кивнул Лановой. — Вот мы и пришли. Милости прошу. Домик сей совсем еще недавно принадлежал одному большевичку. Мы его накрыли, пустили в распыл, а жену с дочкой — в тюрьму. Маман вроде бы свихнулась, дочка одной ножкой уже в могилке — горловая чахотка.

Лановой отомкнул парадное, широким жестом пригласил гостя в дом. Лебедев прикусил губу, чтобы не выдать волнения. Ему до боли сердечной, до головокружения хотелось тут же на месте прикончить негодяя... Лишь бы вытерпеть! Не дрогнуть.

Лебедеву, однако, предстояло кое-что пострашнее. Денщик Ланового, молчаливый бородач с ручищами гориллы, сноровисто накрыл на стол, украсив его большой бутылкой «Скотч-виски», и исчез. За столом хозяин продолжал развлекать гостя:

— Я, знаете ли, Владимир Андреич, не профессиональный переводчик. В контрразведке состою. Да-с. И потому и переводчиком у Маллесона значусь. Должны же мы быть в курсе дел наших благодетелей, ха-ха-ха!

Совсем худо стало на душе у Лебедева. На лице же он изобразил удивление, смешанное с восторгом.

— Константин Петрович, дорогой мой!.. Вы не шутите?

— С контрразведкой шутки плохи, — строго произнес Лановой.

— Сам господь бог свел нас, Константин Петрович! ТВО разгромили чекисты. Теперь создана новая подпольная организация. Нам нужны связи с Асхабадским белым движением. Мы готовы выступить в Ташкенте. Но, как я убедился, Маллесон не понимает, что промедление может погубить все наше дело.

— Англичане, любезный Владимир Андреич, предпочитают действовать наверняка. Сейчас у них в Закаспии военные дела оставляют желать много лучшего. Но вот если бы вы сняли с Закаспийского фронта... Ну хотя бы Туркестанский полк.. Здорово дерется!.. Снимите полчек, а? Ушел же Колузаев с половиной своего отряда. Тогда мы тоже ударим. Англичане побоятся уступить нам инициативу, вмешаются обязательно, несмотря на свою пресловутую флегму. Я знаю англичан. Учился в Англии. Итон окончил. Да-с. Фамилия моя старинная, аристократическая. К сожалению, родитель мой, ныне покойный, страдал пагубными слабостями, приведшими к разорению, — карты, дорогие вина, фигуранточки. — Лановой слегка опьянел, но говорил твердо, в глазах мелькали странные блики. — Я, собственно, зачем все это рассказываю? С умыслом, голуба моя. Ваше золотишко мне приглянулось. А поскольку я ваш спаситель...

— Спаситель? — искренне удивился Лебедев.

— А как же-с, самый настоящий спаситель. — Лановой вдруг ловко расстегнул кобуру и выхватил кольт. — Ни с места, товарищ Лебедев! Что, хотели провести нас за нос, а?.. И в штаны, небось, наложил, ха-ха-ха! — Лановой стал похож на Мефистофеля. — Но-но, без глупостей. Стреляю без промаха, натренировался на вашем брате, большевичке. Живучая, доложу вам, публика. В иного всадишь всю обойму, а он все еще норовит петь «Интернационал»!

Положение у Лебедева было безвыходное. Он сидел в кресле, под рукой никаких тяжелых предметов. Через стол — Лановой, предусмотрительно пододвинувший бутылку из-под виски к себе. Каким же образом этот живодер узнал меня?.. Неужели его, Лебедева, кто-то опередил?

— Я как увидел вас, дорогой товарищ, у генерала, — продолжал наслаждаться контрразведчик, — сердце мое так и забилось. Он, родненький, собственной персоной, ответственный сотрудник Военконтроля товарищ Лебедев! Сам явился, тепленький!

— Уверяю вас, вы ошибаетесь, поручик, — все же выдавил из себя Лебедев, хотя сердце его готово было выскочить из груди. Лановой, или как его там, нанес разящий удар:

— Нет, дорогуша, нет, кандидат в покойнички, не ошибся. Ты ж меня, сволочь, лично допрашивал два месяца назад! Я тогда к вам в тыл ходил, специально оброс бородищей, вшей мне нарочно в старый зипун подпустили мои коллеги. Чтобы, значит, все натурально было. Ногти на ногах и руках не стриг, рук не мыл, мозоли на ладонях лопатой наращивал. И провел тебя, дурака. За нос потаскал. По документу был я беженцем из Самарской губернии, крестьянский сын Осип Иванов. Прикинулся перед тобой дурачком, ты и развесил уши. А ночью я изловчился, ушел.

Лебедев, ошеломленный, молчал. Теперь он вспомнил, у кого он видел оттопыренное ухо, утиный нос. Сейчас же этот тип чисто выбрит, на верхней губе английские усики, аккуратный френч, благоухает одеколоном.

— Так вот я и говорю: спаситель твой, господин большевик! Что мне стоило представить тебя генералу Маллесону? Ты бы уже сейчас в петле болтался. А я тебя, краснопузого, шотландским виски угощал, что называется, рассыпал бисер перед свиньей. Ты же, мужик сиволапый, ни хрена в тонких напитках не смыслишь... Так вот я и говорю: увидел тебя, обрадовался, словно в рай угодил. Дай, думаю, я с ним сам поговорю. Он хоть и мужицкое отродье, а небось, тоже жить хочет. Я и выдумал, будто у меня гости собираются. И не Лановой вовсе я, а капитан Шуберт. Слышал о таком?

Лебедев потерял всякую надежду, но по инерции продолжал разыгрывать негодование:

— Бросьте эти дурацкие шуточки, поручик Лановой! Видно, вам противопоказано много пить. Шуберт — великий композитор.

— Ха-ха-ха!.. — покатился контрразведчик. — Красная анциллихенция в мои руки угодила. Про Шуберта знает. Я тоже композитор. Разыграл все, как по нотам. А теперь к делу. За то, что ты меня тогда не кокнул, я хочу отплатить добром. Даю слово офицера и дворянина — отпущу тебя на все четыре стороны, но при одном условии: у тебя никогда не было при себе ста империалов, уловил?

— Уловил.

— Ага! — обрадовался контрразведчик.

— Под пистолетным дулом на любые условия пойдешь. Забирайте золотые, черт с ними, хоть я и никакой не Лебедев.

— Золотые что, суета сует, хотя и не помешают. Однако условие на этом не кончается. Совершенно очевидно, что ваша контора поручика Домжинского прибрала к рукам. Царствие ему небесное и вечный покой, — мучитель размашисто перекрестился кольтом. — А тебя и кинули вместо покойника. Расскажи мне все, как на духу, с каким заданием пробрался в Асхабад, да и катись колбаской по улице Спасской. Ну, давай, исповедуйся... Не скромничай! Я даже подскажу тебе начало. «Прибыл я, чтобы перехватить каналы связей противника в свои руки»... Так? Угадал?

— Уверяю вас...

— Какой ты офицер, ежели у тебя подштанники солдатские. Я в «волчок» поглядел, когда тебя в камере переодевали. В полумраке сперва не распознал. А уж у генерала!..

— Сейчас вся Россия в солдатских подштанниках.

— Да хватит тебе паясничать! — в сердцах вскричал Шуберт. — Так и подмывает влепить тебе пломбу в лоб из этой машинки, — он помахал кольтом. — И не думай, красная гнида, что я, офицер и дворянин Шуберт, честь свою замараю сотней золотых. Законный военный приз! И потом, как сказал великий поэт: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Я продал тебе свою рукопись, то бишь рапорт начальнику контрразведки о задержании красного шпиона Лебедева. Уловил? Рукопись эту я не напишу. Но зато выкладывай все, душа из тебя вон. Все выкладывай, харя мужицкая!..

Он опять помахал кольтом, ухмыльнулся и продолжил:

— Значит так: «Имел я задание узнать, кто именно в Ташкенте возглавляет заговор. О заговоре в ЧК пронюхали, а главарей не знаем...» Ведь так, а?.. Маллесон хитрая бестия! Сначала проверял тебя шифром через Уайта. У них искровой телеграф в Бухаре работает исправно[21]. А потом говорил в общих чертах, никого не назвал... А ты вот назовешь. Всех! Ну, выкладывай! А иначе попадешь ты в подвал. А там такие великие мастера своего дела! Ахнуть не успеешь, как все выложишь!

Прекрасно понимал Лебедев, что садист и живодер Шуберт морочит ему голову. Он ждет, чтобы красный разведчик рассказал о задании командования, а затем спокойно разрядит в него всю обойму. Что делать? Выдумывать «легенду»? Не поверит. Он разгадал меня и все понял. Досконально! Хитрая бестия. А попасть в подвал... Страшно об этом даже подумать. Лучше смерть. Броситься на негодяя? Пусть застрелит!.. А вдруг только тяжело ранит? В подвал!.. — Анатолий Викторович утер со лба холодный пот.