Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 51)

— Мария Леонтьевна, а раньше никто, хотя бы в шутку, не называл Елизавету Эрнестовну княгиней?

— Нет.

Аракелов встал из-за стола. Подошел к Кручининой.

— От души благодарю за беседу. И чтобы окончательно покончить наши дела, не откажите в любезности рассказать историю вот с этим самым чемоданчиком.

Кручинина залилась краской.

— Поверьте, — Аракелов приложил руки к груди. — Нам просто надо закрыть это нелепое дело. Расскажите без утайки, как все произошло.

И женщина поведала свою грустную историю. Очутилась в Ташкенте одна-одинешенька. Ни денег, ни крыши над головой. Случайно познакомилась с Муфельдт. Елизавета Эрнестовна рекомендовала ее домашней работницей в семью Потеляховых. Рафаэль Шоломович Потеляхов как раз находился в Ташкенте. Он увез Кручинину в Коканд. Работать приходилось с рассвета до поздней ночи. Бесконечные стирки. Кормили плохо, а денег, хотя и договаривались насчет оплаты, и вовсе не давали. Мария решила вернуться в Ташкент. Пришла к Муфельдт. «Как же так, Елизавета Эрнестовна, вы говорили, что Потеляхов добрый человек, а на самом деле это страшный скупердяй. Я на ногах от голода еле стою». Муфельдт рассмеялась: «Это революция его испортила. Раньше был добрым». В Ташкенте Кручинину вновь встретил Потеляхов, приехавший по своим делам, стал укорять, зачем уехала, почему? Пообещал уплатить за работу и пригласил в гостиницу. Однако денег не дал. Зато начал пить коньяк рюмку за рюмкой. Напился, как сапожник, и заснул. Мария с омерзением смотрела на спящего скрягу, и вдруг в душе ее проснулось мстительное чувство. Она решилась самовольно компенсировать потерю денег. Потеляхов ей должен за тяжелую работу и не платит. Так заберу же у него чемоданчик! И взяла. Конечно же, поступила не очень красиво. Поступок этот будет всю жизнь укором ее совести. Но вот так получилось.

Она с тревогой смотрела на Аракелова и видела, что он ей сочувствует. Ей стало легче на душе. Было радостно сознавать, что ее понимают, хотят ей добра.

— Вот и все, — закончила рассказ Кручинина. — Можете меня сажать в тюрьму.

Самсон Артемьевич сверкнул огненными своими глазами, рассмеялся заливисто:

— Кончено. Забудем об этом инциденте.

— А я так боялась. К Муфельдт приходил один человек, Павел Павлович. Он пугал меня чуть ли не расстрелом. Сейчас такие строгости! И сказал: «Если выполните одно мое поручение, я помогу вам избежать наказания».

— Какое поручение?

— Он не объяснил. Обещал ввести в курс дела позже.

— Опишите Павла Павловича. Внешний вид.

Через несколько минут Аракелов понял, что Павел Павлович — бывший полковник Цветков, ранее занимавший ответственный пост в Комиссариате внутренних дел. Ну и дела!

— У кого вы еще стираете?

— У генерала Мельникова на Пушкинской, у владельца кондитерских Эйслера, вдовы генерала Сусанина... Все такие жадные, бессердечные. Если по-честному — плохо живу. Одна лишь генеральша Сусанина добрая и отзывчивая женщина.

Доброе сердце Аракелова сжалось от горя. Красавица, умница, честнейшая душа... И она голодает! Самсон Артемьевич сам испытывал голодные позывы. Время приближалось к обеду, и он уже предвкушал дежурный суп с воблой. С кусочком черного хлеба!

— Простите великодушно, Мария Леонтьевна! Запамятовал. У нас установлен порядок. Коли мы отвлекли человека от дел, мы угощаем его обедом. Не лукулловым, к сожалению, но все же...

Он вызвал дежурного и распорядился насчет еды.

Кручинина и Аракелов сидели за письменным столом и с аппетитом ели суп из воблы, овсяную кашу. За чаем Самсон Артемьевич сказал:

— Не надоело вам в домработницах?

— Господи!..

— Так займитесь настоящим делом.

— Каким?

— Вы медицинская сестра, могли бы работать в военном госпитале имени Полторацкого[10].

— Кто меня возьмет, невесту офицера, женщину без рекомендаций?

— Сейчас же идите в госпиталь. Он расположен в здании бывшего кадетского корпуса. Комиссар госпиталя Иванов Иван Ефимович ваш земляк. Там же работает и моя жена. Обратитесь к комиссару, сошлитесь на Аракелова, и все будет в порядке. И общежитие есть.

Глаза Кручининой радостно заблестели.

— Господи, словно во сне! Товарищ Аракелов...

— Э, пустяки. Я вам сейчас еще кое-что приятное скажу. Ваш жених, Виктор Дмитриевич Лбов, никуда не уезжал. Лжет Муфельдт, будто он отправился на фронт. Вскоре вы увидитесь с ним. Даю слово.

— Не может быть! — воскликнула Кручинина. Она вскочила, схватилась рукой за сердце. — А где он, что с ним?.. Я так беспокоилась!

— Он вам расскажет сам о своих приключениях. Теперь же хотел бы вас просить, Мария Леонтьевна, об одном одолжении. Помогите нам. Очень нужно.

— Помочь... Вам? Да вы, наверное, шутите. Чем я, слабая женщина, могу помочь? Хотя я с удовольствием...

— Ну и прекрасно. А теперь слушайте. Вы действительно попали в очень скверную компанию. То, о чем я вам сейчас поведаю, никто не должен знать, даже ваш жених. Государственная тайна. Хватит ли у вас отваги, выдержки выполнить нашу просьбу? Дело идет, быть может, о судьбе революции. А вы дочь рабочего человека.

Самсон Артемьевич внимательно наблюдал за Кручининой. И он с удовлетворением заметил, как, после короткого раздумья, женщина посмотрела на него своими удивительными глазами и решительно ответила:

— Я согласна. Что надо сделать?

— Спасибо. А для начала прошу вас не порывать с Муфельдт. Бывайте у нее дома. Разумеется, теперь уже никаких постирушек. С сего дня вы не зависите от этой страшной женщины, дьявола в юбке. Продолжайте навещать ее дом. Можете немного помогать по хозяйству. Только не выдайте себя, пожалуйста, неосторожным словом, взглядом... Предупреждаю: если Муфельдт хоть что-то заподозрит, не сносить вам головы. Я сказал честно. Теперь тоже согласны?

— Тем более согласна.

— И последнее, — Аракелов вынул из ящика стола листок бумаги. — Вам записочка от Виктора Дмитриевича. Простите, что пришлось нарушить тайну переписки, но таковы уж обстоятельства. Прошу извинить.

Кручинина держала записку во вздрагивающих пальцах, и слезы радости ручьями лились из ее прекрасных глаз.

К вечеру с протоколом допроса Кручининой ознакомились руководители Управления охраны города и Чрезвычайной следственной комиссии. Возвращая его Цирулю, Фоменко устало произнес:

— Действуй, Фриц Янович. Назревает что-то серьезное. И в твоей епархии хлопот хватает, и у нас дел невпроворот. Возможно, придется обратиться к тебе за помощью.

— Совместно ведь работаем, Игнат Порфирьевич. Какие могут быть счеты? Я — тебе, ты — мне.

— А насчет Кручининой Самсон умно придумал. Одно беспокоит: выдержит ли она? Сдадут нервы — и прощай у Лбова счастливая семейная жизнь. Но этого мы, конечно, не допустим.

— С ней и я, и Пригодинский беседовали. Ожесточилась она против Муфельдт и компании. Уверен, что не подведет.

— В таком случае ни пуха, ни пера!..

— К черту.

Едва Цируль вернулся в Управление охраны, ответственный дежурный доложил:

— Только что получено сообщение. Зверское двойное убийство на улице Долинской, дом двадцать один!

Начальник охраны немедленно выехал на место трагических событий. Там уже находился Пригодинский с оперативной группой.

Имя видного экономиста профессора Когена было хорошо известно не только в Ташкенте. На его работы ссылались столичные ученые, зарубежные. Самуил Абрамович восторженно встретил Октябрьскую революцию, ушел с головой в работу, не жалея своего здоровья. Он заведовал отделом сельхозстатистики, изнурял себя составлением отчетов, графиков, изучением динамических рядов. Это лишь со стороны кажется, что статистика легкое занятие — знай себе выводи цифры на бумаге.

Был Коген немолод, вдов, одинок. Друзья прозвали его Бессребреником. Жил скромно, имущества у него не имелось. Снимал маленькую комнатку в доме некоей Максимовой. Дома почти не бывал, поскольку, кроме отдела сельхозстатистики, безвозмездно взял на себя нелегкие обязанности декана социально-экономического факультета Народного университета.

И вот такого-то милого человека, который, наверно, и мухи никогда не обидел, зверски убили!

Часов в семь вечера у Максимовой собрались гости. За самоваром, за дружеской беседой время летит незаметно. Вдруг дверь, ведущая из кухни во двор, распахнулась, сорванная с крючка, и через кухню в столовую ворвались пятеро в черных кожаных куртках. «Чекисты! — испуганно подумали хозяйка и ее гости. — Что такое?!.»

Но это были бандиты, одетые «под чекистов». Главарь, зверского вида, громила, с двумя наганами в лапищах, скомандовал:

— Встать... Вашу так! Ручки вверх!

Все вскочили, замерев с поднятыми руками. Главарь страшными своими глазищами пристально вглядывался в каждого. Наконец прохрипел:

— Ага, спрятали, значит, комиссара!

— К-к-ка-акого комисса-а-ара? — пролепетала Максимова. — Здесь живет профессор Коген.

Бандит ткнул ее стволом нагана в бок.

— Говори, тварь, где его спрятала? Иначе крышка тебе!

— Профессор еще не приходил, — произнесла Максимова, еле ворочая от ужаса языком.

— Врешь! Семь пуль в брюхо всажу!