Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 41)

— Боровская Анна Михайловна, — кокетливо улыбнулась задержанная.

— А вы?

— Начальник команды разведчиков Второго полка Павлинов Александр Иванович, — с достоинством представился мужчина, яркий шатен в щегольском кителе.

— Что делали ночью в Безымянном тупике?

Боровская захихикала. Ответила жеманно:

— А что делают ночью мужчина и женщина, оставшись наедине?

— Для этого дела, гражданка, вовсе не требуется браунинг, который у вас отобрали при задержании, — резонно заметил Цируль.

Павлинов неопределенно хмыкнул.

— Миненко уже допрошен и во всем признался, — мрачно произнес Фоменко, хмуря густые брови. — Он и господина Павлинова выдал, и даже вас, гражданка Боровская, — женщина с сомнительным прошлым и сожительница упомянутого Миненко.

— Как вы смеете!.. — вскричала Боровская и осеклась пол тяжелым взглядом чекиста.

— В подвал их! — приказал Фоменко. — В раздельные камеры. Утром договорим. Утро вечера мудренее.

Лугин, отправив задержанных в ЧК, оставил опергруппу в засаде, а сам направился в домик Бобровой.

Аракелов доложил:

— Задержали двоих: заместителя командира Первого Советского полка Знаменского Петра Павловича и комиссара Первого Мусульманского батальона Муравьева Федора Федоровича. Последний утверждает, что пришел передать письмо Бобровой от командира учебной команды Второго полка Сарычева. Уверяет также, что в последний момент обнаружил, что письмо потерял.

— В ТуркЧК его! — приказал Лугин. — Пусть не врет. Мертвые писем не присылают.

Муравьев изменился в лице. Жалкий, дрожащий, он пролепетал:

— Обещаете смягчение наказания? Я все расскажу... Все!

— Обещать ничего не могу. Меру наказания определяет не уголовный розыск, не Чека, а трибунал.

— Выслушайте меня! — взмолился Муравьев.

— Увести!

Уже в дверях Муравьев вдруг обернулся и заорал истошным голосом:

— Чистосердечное признание!.. Чистосердечное!.. Знаменского задержите!.. Знаменского!.. Я перед ним сошка. Знаменского!.. А-а-а-а!..

А Знаменский, сидя на полу в соседней комнате, с кляпом во рту, с руками, связанными за спиной, в бессильной злобе сжимал кулаки.

Эльза Цируль, отложив книгу, с нескрываемой иронией смотрела на бывшего заместителя командира полка.

Конец Блаватского

Военный комиссар Осипов, узнав утром о сенсационных арестах, проявил себя незаурядным актером. Вскочил, вскинул кулаки к потолку.

— Ах, контры!.. Что делается, а!.. Недаром партия призывает нас к бдительности! — выхватил маузер. — Вот... Собственноручно расстреляю. Попрошу оказать мне доверие...

Оставшись же наедине с самим собой, долго пил воду. Погляделся в карманное зеркальце. Лицо позеленело, в глазах смятение. Неужели конец?!. Знаменский дур-р-рак! Поперся «устранять» Боброву. Он же связан с Блаватским и, конечно же, выдаст его! Что делать?.. А возьмут Блаватского — мне крышка... А что, если, как говорится, «убить сразу двух зайцев»?.. Но как?

Он распорядился не беспокоить его. Никаких посетителей — ни по личным, ни по служебным делам. Он, военком Осипов, получил от правительства задание государственной важности.

Ему остро, болезненно хотелось сейчас напиться до положения риз. И все же он сдержал себя. Умные мысли приходят на трезвую голову. А сейчас надо думать, думать, думать!..

И вдруг его осенило.

Осипов рассмеялся. Как, оказывается, все просто.

Вызвал секретаря.

— Блаватского ко мне.

Вошел Блаватский. Грузноватый, тяжелеющий уже человек с изрядной лысиной. Но строевой выправки он еще не утратил. Осипов дружески приветствовал своего подчиненного. Он улыбался бывшему подполковнику Генерального штаба, годившемуся ему в отцы, которому, однако, Осипов говорил «ты», а тот ему — «вы».

— Как дела, старина? — спросил Осипов безмятежно.

— Тре маль... Очень плохо, — буркнул генштабист.

— Разве?.. Арест Знаменского тебя выбил из колеи?.. Плюнь. Он не дурак. Понимает: ежели выдаст тебя, ему полная крышка. А если даже и проболтается, я вступлю в игру. С военкомом шутки плохи. Потребую твоей выдачи. А там все устроим. Держи хвост морковкой!.. А сейчас — дело. Вот чек на шестьдесят тысяч рублей. Немедленно поезжай в банк. Это для ТВО. Привези лично мне. О чеке никому не гу-гу.

— Понял.

Блаватский уехал в банк. И тут же Осипов вызвал своего адъютанта Евгения Ботта.

Юный щеголь в пенсне вытянулся, являя собой самою преданность. Мысленно Ботт видел на своих плечах капитанские погоны, которыми он обязан шефу.

— Так вот, слушай внимательно... Наша блистательная карьера повисла на волоске. Откажешься — испустишь дух, так и не увидев на своих плечах капитанских погон. А ведь я мечтал тебя в полковники произвести, как только стану... Ну ты сам знаешь. А там и до генерала рукой подать.

— Что надо сделать? — осведомился Ботт, волнуясь.

Осипов ткнул пальцем вниз, где этажом ниже находился кабинет Блаватского.

— Хочет выдать?! — ужаснулся Ботт.

— Не хочет, но может. Надо перерезать ниточку, связывающую нас с ним.

— Как перерезать, Константин Павлович? — Ботт замер с открытым ртом.

Осипов внимательно посмотрел на своего адъютанта. Помедлил. Затем несколько раз согнул указательный палец.

— Понял?.. Всего лишь.

Ботт побледнел, лоб его покрылся испариной.

— Испугался? — тихо спросил Осипов. — А еще капитан. — Прищурив левый глаз, он испытующе уставился на адъютанта.

— Н-е-ет... Не испугался. Впервые такое...

— Привыкать надо. Впереди еще не то предстоит. Возьмешь с собой второго моего адъютанта, Стремковского, и его братца. И еще... Сыночка великого князя, Искандера Романова. Для гарантии. Чтобы все было в ажуре.

— Есть! — едва слышно пролепетал Ботт.

— И смотри у меня! — Осипов бросил яростный взгляд на адъютанта. — Если что не так... Всем вам каюк!

Ботт, неловко сделал «кругом», вышел из кабинета на ватных ногах.

Через час после обеденного перерыва вернулся Блаватский. Он вручил военкому шестьдесят тысяч рублей, и тот запер их в сейф.

— Пусть наши английские друзья не очень-то задирают нос, раскошеливаясь на содержание ТВО, — Осипов нежно погладил дверцу сейфа. — Мы тоже финансируем организацию.

На полном лице Блаватского расплылась довольная улыбка. Подполковник Генерального штаба, оголтелый монархист, он тяжело страдал, маскируясь под лояльного «красного военспеца». И он презирал выскочку Осипова, говорившего ему «ты». Блаватский был готов на все. Лишь бы уничтожить большевиков. А там посмотрим. И уж коли «белое движение» одержит верх, этому мальчишке, возомнившему себя Бонапартом, тоже висеть на виселице!

Заперев сейф на ключ, военком продолжал:

— А теперь, Григорий Васильевич, садись и пиши.

— Что писать? — не понял Блаватский.

— Ты пиши, пиши. Я продиктую. Отличный выйдет документ.

Осипов, неспешно шагая по кабинету, начал диктовать:

ВОЕННОМУ КОМИССАРУ ТУРКРЕСПУБЛИКИ