Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 14)

— Что вы, милый поручик!

— Превосходно!.. Должен еще сообщить, что при мне имелось письмо. Оно освящено в присутствии его превосходительства в Оренбургском кафедральном соборе. По понятным причинам я вблизи Ташкента, не желая рисковать, припрятал его. Возьмем его завтра. А еще лучше, если его возьмет ваш этот... комиссионер по продаже швейных машинок «Зингер»... Ха-ха!..

— В письме, очевидно, содержатся директивы?

— Разумеется, ваше высокоблагородие, хотя лично я письма не читал. А на словах мне было передано... Прежде всего следует вызволить из мученической неволи полковника Зайцева, томящегося в крепости.

— Постараемся. Полковник Зайцев одним из первых начал борьбу против совдепии. Жаль только, что его казачки, подняв восстание, не проявили боевого духа. Трудновато, конечно, вытащить полковника из крепостного каземата, однако, как говорится, попытка не пытка. Что еще передал атаман?

— Весной ваша военная организация должна разогнать совдепию. Все остальные подробности — в письме.

Бомчинский закашлялся, надрывно, с хрипом.

— Простыли, поручик?

— Немудрено было простыть, — поручик все еще кашлял, — ночевать приходилось где попало... — Откашлявшись, произнес со значительным видом: — Ваше высокоблагородие, извините великодушно...

— Не понимаю, в чем вы провинились, поручик?

— Да вот насчет плова. Не ел я его в петербургских ресторанах. В Самарканде я его ел. И не однажды, поскольку почти всю юность провел в этом древнем городе.

— Зачем же вы тогда меня за нос водили? Разыгрывали!

— Упаси бог! Просто я по вашему лицу видел, как хотелось вам порадовать новичка изумительным угощением. И еще... Не сочтите за обиду... Немножко подстраховался. Пароль паролем, а все же...

— Почему же сейчас решили, что я есть я, а не чекистский агент?

— Очень вы на своего брата похожи, генерала Корнилова Лавра Георгиевича.

— Верно. Но ведь в этом вы могли убедиться с первого взгляда, если только видели портрет брата?

— Портрет мне специально давал атаман. Но, знаете ли, на первых порах... Нервное возбуждение... Счел за благо повременить. А как внутренне убедился... Атаман Дутов велел передать... Об этом должны знать только вы и руководитель Туркестанской военной организации генерал Кондратович. Я не ветеринарный фельдшер Домжинский и не поручик Бомчинский. Моя фамилия Попенгут. Михаил Петрович Попенгут.

— Ба! — воскликнул полковник. — Никак сын Петра Оскаровича Попенгута, бывшего до конца шестнадцатого года помощником Самаркандского военного губернатора...

— Так точно.

— Как же-с!.. Старинная фамилия, потомственные дворяне Оренбургской губернии. Помнится, у вашего батюшки брат был?

— Павел Оскарович. Командовал на фронте восемнадцатой пехотной дивизией. У нас в роду все военные. Средний мой брат, Алексей, — подполковник, состоит штаб-офицером для поручений при самом атамане. Старший брат, Александр, произведен Войсковым кругом в полковники, командир полка.

— Сюрприз... Замечательный сюрприз, — расплылся в улыбке Корнилов. — Я ведь вашего батюшку прекрасно знал. Дружили даже. А вас почему-то не могу припомнить.

— Я тогда совсем молодым был. Самый младший в семье.

— Да, да, конечно, как это я не догадался. Ну что же, как говорится, с приездом. По этому случаю и бутылочку «Мумма» не грех раскупорить... Эй, Туляган, принеси нам шампанского!

Шампанское разлили по пиалушкам.

— За успехи! — произнес тост Корнилов. — За тесное взаимодействие войска атамана Дутова и боевых частей Туркестанской военной организации!

— За погибель совдепии, за погибель наших супостатов! — подхватил молодой Попенгут.

Страницы из дневника А. А. Крошкова

Третий месяц работаю я в Управлении охраны и уголовном розыске. И с каждым днем мои новые товарищи нравятся мне все больше и больше. Иные внешне грубоваты, иные, вроде Ескина, малограмотные. Зато души у них золотые. И все рвутся учиться. Сам Цируль не гнушается слушать мои лекции и даже кое-что записывает. Меня стараются беречь, особенно не загружать работой, хотя все заняты чуть ли не круглые сутки. Днем расследования, работа среди населения по организации дружин, профессиональная учеба, разные заседания. Ночью — патрулирование, засады в местах вероятного бандитского нападения.

Мне категорически запрещено участвовать в патрулировании и засадах. Воспрещено также приходить на работу по воскресным дням. Фриц Янович твердо заявил: «Да, Алексансаныч, мы вас бережем и будем беречь. Нечего вам подставлять лоб под бандитские пули. И незачем являться на работу в воскресенье. Категорически запрещаю!»

Мне и приятно, и совестно. Я же не прима-балерина, с которой пушинки сдувают, не Кшесинская. Однако приказ есть приказ. И потому имею возможность посидеть в воскресенье над своими записками.

Как изменилось ко мне и к Натали отношение знакомых. «Генерал-от-фисгармонии», узнав, что я стал работником угрозыска, перестал со мной раскланиваться. Глядит зверем. Другой генерал, фон Кох, бывший директор кадетского корпуса, — человек добродушный, отзывчивый, играющий теперь в ресторане на виолончели, — встретил меня как-то на улице, ухватил за рукав, спрашивает, уставив налитые ужасом глаза: «Алексансаныч! Родненький!.. Это правда, что вы с чекистами повелись?» — «Истинная правда, — отвечаю. — Только я не в Чека, а в Управлении охраны, в уголовном розыске. Но в общем это одно и тоже. И розыскники, и чекисты делают общее доброе дело». — «Доброе дело?! — изумился фон Кох. — Да что вы такое говорите, несчастный?.. Это же бандиты!» — «Вы серьезно, генерал?» — «А как же!» — «Бандиты совершают преступления. Какие преступления на совести моих новых коллег?»

Генерал от волнения судорожно открыл и закрыл рот, крякнул. «Околдовали они вас, Сансаныч!.. А расправа над генералом Коровиченко! А арест полковника Зайцева... А арест почтенного негоцианта Потеляхова?! Это же страшно подумать, что творится!»— «Позвольте не согласиться с вами, генерал, — отвечаю. — Коровиченко сам виноват. Стал орать на солдат, оскорблять, угрожать. А солдаты его ненавидели. Вот и приключилась беда. Чекисты тут ни при чем. И розыскники тоже. Тогда этих органов и не существовало вовсе. Арест полковника Зайцева закономерен. Он пытался поднять казаков на восстание. За такое карают во всех цивилизованных государствах. Причем карают сурово. А Зайцева чекисты просто держат в заключении. Что касается Потеляхова, то этот богач собрал для Мустафы Чокаева и его «Кокандской автономии» пять миллионов золотых рублей. Что бы с вами, генерал, сделали, если бы, допустим, царская охранка узнала, что вы собрали для большевистской партийной кассы ну хотя бы тысяч сто, а?»

Фон Кох побледнел. «Да вы в своем уме, милейший...» — «Успокойтесь, генерал, — смешно мне стало, на него глядя. — Просто пример привел для наглядности. Ну не вы, не вы собрали деньги для большевиков. Допустим, я собрал сто тысяч...» — «Как вам не совестно!..»

Совершенно потерял фон Кох чувство юмора и, пожалуй, даже здравый смысл.

«Выслушайте меня, — говорю. — За такие штучки меня бы отдали под суд и сослали на каторгу куда-нибудь на Кару, не так ли?... Вот видите! А чекисты, допросив Потеляхова, просто погрозили ему пальчиком и выпустили с миром». — «Как, Потеляхов на свободе? — изумился фон Кох. — А я не знал!» — «Министры Временного правительства, посаженные было в Петропавловку, тоже на свободе... И об этом не ведаете? Значит, у вас односторонняя информация, генерал».

Фон Кох, изумленный, долго хлопал белесыми ресницами. И вдруг ни с того ни с сего взорвался: «Генерал!.. Генерал!! Какой я вам генерал?.. Вот теперь каким я корпусом командую! — он похлопал по футляру с виолончелью. — Не генерал я теперь, а кабацкий лабух. Играю в «Регине» всякую ерундовину... «Прощание славянки», «На сопках Маньчжурии», «Танец Апаша», «Ваши пальцы пахнут ладаном...»

Он бы еще долго перечислял свой ресторанный репертуар, но я отвлек его от этого занятия, заметив: «Вы сами захотели стать ресторанным виолончелистом. А могли бы служить. Сейчас как раз создается Красная Армия. Многие офицеры и генералы добровольно служат новой власти: генералы Востросаблин, Мансветов, Кастальский, полковники Михайлович, Корженевский, Ионов, подполковник Топорнин...» — «Подполковник Крошков Сансаныч», — довольно ехидно ввернул фон Кох. «Совершенно справедливо изволили заметить», — «Жаль мне вас, — фон Кох сделал страшные глаза. — Одумайтесь, Сансаныч. Вас же за это повесят!»

Тут уж я глаза выпучил. «За что повесят? Кто повесит?» — «Как кто?.. Неужели вы думаете, что совдепия долго продержится? Разгонят пролетариев к чертовой бабушке. Вот тогда вас и повесят. А меня — нет, ибо в смутное время играл для пьяниц на виолончели всякую муру... Пардон за нечаянно вырвавшееся жаргонное словцо. Нахожусь в окружении лабухов низшей квалификации. Это такой народ!.. Кроме кабака, они еще на похоронах подхалтуривают и почивших в бозе, усопших кощунственно называют «жмуриками»!

Я расхохотался. Фон Кох ударился в амбицию. «Не вижу ничего смешного, — ворчит, — ирония судьбы-с! (Ну прямо как чеховский герой). А вас, милый мой Сансаныч, обязательно повесят. Помяните мои слова!»

На том мы и расстались. И смех, и грех. Генерал Афанасович, впавший, по-моему, в детство, проходит мимо меня, как памятник самому себе, презрительно фыркает. И очень хорошо делает. Растленный тип, соучастник в убийстве родной дочери! И вообще грязный субъект.