Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 13)

Тем временем оборванец по фамилии Домжинский, постоянно сверяясь с уличными вывесками, вышел на Ирджарскую, миновал Соборную, Николаевскую, Воронцовскую, Романовскую, затем очутился на Инженерной улице и подошел к Головачевскому скверу, от которого вправо сворачивал переулочек Зацепинский, который оборванец и разыскивал.

Вот и дом номер 9. Обыкновенный домишко. На калитке намалевана большая цифра «9». Оглядевшись по сторонам, Домжинский глубоко вздохнул с видом человека, решившегося броситься в ледяную воду. Помедлил чуток и, наконец, постучал. Во дворе зашелся в хриплом лае пес. Больше никто не откликался. Оборванец постучал сильнее. Пес заметался на цепи, взревел басовито, оглушительно.

— Проклятый кобелище! — пробормотал оборванец, вновь оглядываясь по сторонам.

Сунув правую руку под лохмотья, он напряженно ждал. Тишина в переулке была зловещей, подозрительной. Тот, кто по документам числился ветеринарным фельдшером С. И. Домжинским (но в действительности им не являлся), собрался было уходить, как вдруг в глубине двора послышался старческий кашель. Хозяин дома утихомирил пса и, шаркая ногами, направился к калитке.

— Кто? — послышался стариковский дребезжащий голос.

— Откройте, свои.

— Кто — свои?

— Да откройте же, вам говорят! Дело есть. Важное.

После некоторого колебания старик приоткрыл калитку, оставив, однако, ее на цепочке.

— Кто таков? Что надо? — спросил старик, осторожно выглядывая из образовавшейся щели, как мышь из норки.

— Хочу купить швейную машину «Зингер».

Старикан захлопнул калитку, сбросил цепочку, распахнул дверцу. Одной рукой одергивая на себе ватную жилетку, другой сделал приглашающий жест.

— Заходите.

— Крепко же вас запугали.

— А вас?

— Ладно! Ближе к делу. Как насчет машинки? Я прочел объявление.

— Машинка есть, но не здесь. Если угодно, можете взглянуть.

— Угодно! Черт побери! Я за ней пробирался через десятки патрулей и всякие заградотряды... Да не тяните, милейший. Когда можно?..

— Видите в Головачевском скверике скамейку? Посидите чуток, отдохните. Подойдет комиссионер и отвезет вас к владельцу... Желаю успеха. Как говорится, ни пуха, ни пера!

— К черту!

Оборванец отдыхал на скамье недолго. Подошел человек в полосатом халате и белой чалме, но босой. На ломаном русском языке объяснил, что он как раз и есть комиссионер. Но машинка далеко, где-то на Никольском шоссе.

Наняв извозчика, они некоторое время колесили по узким улицам и переулкам. Убедившись, что за пролеткой нет наблюдения, «комиссионер» велел ехать на Никольское шоссе. Наконец он объявил:

— Надо сходить. Дальше пешком надо.

Они шагали меж глухих дувалов, пробирались садами, виноградниками. Тот, что числился по документам Домжинским, стал ворчать себе под нос. «Комиссионер» его не успокаивал. Наконец подошли к летней сторожке с цветником. Было уже темновато, но все же можно еще было рассмотреть поодаль стеклянные крыши парников.

— Пришли!

Человек в полосатом халате завел покупателя в сторожку, усадил, велел ждать и тут же исчез. Оборванец огляделся, вытащил браунинг, дослал патрон в патронник, сунул пистолет за брючный пояс.

Через некоторое время послышались шаги. «Покупатель» швейной машинки «Зингер» приник к стеклянному верху входной двери. В сгущающихся сумерках он все же сумел разглядеть того, к кому его направили на связь. Вроде коренной житель: полосатый халат, чалма, на ногах войлочные туфли, глаза узкие, раскосые, выпирающие скулы...

«Он!» — радостно забилось сердце. Однако «покупатель» на всякий случай переложил за поясом браунинг так, чтобы можно его было мгновенно вытащить левой рукой — ведь правой придется здороваться с идущим сюда человеком. И кто знает, что это за птица? Мало ли на свете людей с раскосыми глазами и выпирающими скулами!

Неизвестный в чалме и халате приблизился к сторожке, распахнул дверь, однако порога не переступил. Спросил на расстоянии:

— Зачем пожаловали, любезный?

— Хочу купить швейную машинку «Зингер». По объявлению.

— Какова ваша окончательная цена?

«Покупатель» вытащил из лохмотьев спичечную коробку, вытряхнул из коробки спички и показал донышко ящичка, на котором чернильным карандашом была выведена цифра «25».

Скуластый продавец облегченно вздохнул, заулыбался.

— Поразительно! Именно такую цену я и хотел бы... Вот! — он показал такую же цифру на своей спичечной коробке. — Милости прошу к нашему шалашу!.. Полковник Корнилов. Прошу любить и жаловать!

— Поручик Бомчинский Владимир Андреевич.

— Слава богу! — вскинул руки вверх человек в халате. — А мы-то вас заждались. Задержались вы, батенька. Мы уж и не знали, что подумать. Хотели послать своего связного.

— Когда-нибудь, господин полковник, я опишу в мемуарах свою «Одиссею», а сейчас... Ради бога! Вымыться!.. Скинуть с себя эти гнусные лохмотья! Побриться!

— Все приготовлено, поручик. Только вот бриться и стричься не следует. Одежду мы вам приготовили. Обычная солдатская форма. Изрядно поношенная, но чистая. Никаких насекомых. В таком одеянии, — Корнилов лукаво улыбнулся, — в такой форме можно запросто ходить по городу, не навлекая подозрений. Обыкновенный дезертир, а дезертирами кишмя кишит нынче матушка Россия.

— Душевно тронут, полковник.

Гость и хозяин вышли из сторожки, зашагали по узкой тропинке. Корнилов впереди, Домжинский-Бомчинский — чуть поотстав. Полковник хлопнул трижды в ладони — в виноградниках зашуршало, послышались удаляющиеся шаги.

— Извините, поручик, небольшая предосторожность.

— Понимаю. Я тут, ваше высокоблагородие, тоже немножко подстраховался. — Гость вытащил браунинг.

— Похвально. Ба!.. Да у вас браунинг. Не годится. Слабоват. Да и задержек дает много.

— Зато меньше места занимает.

— Обеспечим вас маузером. Прелестная машина. Десятизарядный. Убойность изумительная. Карабину впору. Если уж влепите большевичку в лоб пулю из маузера, она выскочит из затылка, а ежели позади еще один «товарищ» подвернется, то и ему каюк!.. Ха-ха-ха! — Корнилов расхохотался добродушно, рассыпчато.

Виноградники расступились, и показался красивый дом вроде подмосковной дачи.

— Милости прошу, поручик!

Внутри дом был обставлен по-восточному: на стенах ковры, паласы, большой ковер на полу с разбросанными на нем курпача и подушечками. В нишах стен высокие стопы шелковых стеганых одеял.

— Это наш, так сказать, один из запасных пунктов, — пояснил Корнилов. — Безопасность стопроцентная. А сейчас идите, поручик, займитесь своим туалетом.

Через полчаса бывший «оборванец» возвратился преображенный. Он, правда, был по-прежнему небрит, черные волосы его свисали на затылке косицами. Но это уж совсем другой человек: веселый, моложавый, говорливый.

«Комиссионер», которого полковник называл Туляганом, торжественно водрузил на дастархане большой ляган с пловом.

— Никогда не пробовали? — поинтересовался полковник.

— Почему же! — возразил Бомчинский. — В петербургских ресторанах...

— Ха-ха-ха! — расхохотался Корнилов. — Я в Париже однажды слушал французского балалаечника... Пардон... То же самое! Плов — это поэзия кулинарии. Его по-настоящему творят на Востоке и только на Востоке!.. Существует прелестная легенда, будто плов придумал...

— Простите, полковник, может быть, начнем дегустацию? Я голоден, как целая стая волков! — воскликнул Бомчинский.

— Милль пардон, мон шер ами! — рассыпался в извинениях Корнилов. — Еще одну минуту. В вашей жизни наступает удивительная минута. Взгляните... Это весенний плов, прозрачный, светлый, рисинка от рисинки. Плов, как и хлеб, никогда не приедается. Если вас кормить неделю подряд одной ачуевской икрой, вы, милый друг, наконец взвоете. А плов можно вкушать ежедневно. И всякий раз наслаждаться. И еще... Простите великодушно!.. Чуточку повременим с пловом. Смотрите, сколько прелестных закусок. А вот это... — Корнилов вытащил из-за спины две бутылки водки, — это нектар, сотворенный гением ныне покойного коммерции советника Николая Ивановича Иванова. Слава создателю, его наследники продолжают дело. И последнее. Запомните: принимая добрую чарку-другую, пловом не закусывают. Для закуски к вашим услугам многие яства российские, местные и даже зарубежные. А пловом наслаждаются... Ух, я старый азиат! Во мне же бурлит азиатская кровь, поручик.

Под шуточки и разные веселые словеса собеседники быстренько одолели обе бутылки, которые, как клятвенно заверял Корнилов, «ничуть не хуже знаменитой смирновской водки»[4].

К плову приступили молча, священнодействуя. Бомчинский с восторгом поглощал замечательную еду. Корнилов ловко собирал щепотью горстки светло-янтарного риса с кусочками мяса, поливал гранатовым соком, посыпал прозрачно-тонко нарезанным луком. Ел аппетитно, со смаком. Бомчинский руками управлялся вроде не так ловко. Но под конец все же выяснилось, что съел он этого нектара, пищи богов, ничуть не меньше, чем скуластый полковник.

Когда же принесли зеленый чай и сотрапезники, отяжелевшие, кейфующие, откинулись на подушки, Корнилов решился, наконец, заговорить о деле.

— Как здоровье Александра Ильича?

— На здоровье атаман генерал Дутов не жалуется. Озабочен делами. Потому и прислал меня в качестве офицера связи для поддержания контактов и согласования действий с Туркестанской военной организацией. Простите, полковник, ТВО — это не блеф?