Михаил Морозов – Приговор приведен в исполнение... (страница 11)

— Ну из офицеров! — подал голос рыжий веснушчатый солдатик. — Офицера — они разные бывают. Я вот служил у подполковника Топорнина Дмитрия Сергеевича. Артиллерист божественной милости. И до солдата пригож. На сторону революции перешел без раздумий. Душевный человек. Хучь спи с ним в обнимку — не обидит.

— В обнимку с бабой надо спать, а не с командиром. Эх, ты, деревня! — гаркнул какой-то остряк под громовой хохот толпы.

На ступеньку подъезда поднялся здоровенный дядя мрачного вида. Заговорил простуженным баском:

— Кто тут супротив Константин Палыча вякает, а-сь? Я тому говоруну очень даже свободно заместо головы чурбак с глазами присобачу!.. Я с им вместе в Скобелеве[3] служил. Прапор военного времени. А рази не известно, что курица не птица — прапорщик не офицер?

Вновь захохотала толпа, охочая до такого рода диспутов. Мрачный дядя продолжал:

— К солдатам нынешний военком товарищ Осипов относился как положено. Конечное дело, ни с кем из солдатни он в обнимку не спал, это я извиняюсь. Но порядок любил. А то, что перед начальством в струнку тянулся, так это разве грех? Дисциплина! А мы что, не «ели глазами начальство»?

— Верно!

— Давай мозгуй дальше, паря!

— А это верно, что он раньше в эсерах ходил? — крикнул узбек в полосатом халате.

— Ишь ты! — окрысился мрачный. — Откуда ты такой выскочил, юлдашок, а-сь?

— А оттуда, откуда и ты выскочил! — ядовито ответил узбек под взрыв безудержного хохота. Раздались изумленные голоса:

— Ну и отбрил. Ай да парень!

— И по-рассейски балакает запросто. Где научился?

— В России научился, — улыбался узбек, сам довольный ответом мрачному дяде. — В шестнадцатом угнали на тыловые работы. Русские люди и научили.

— Эй, ты, шайтан полосатый! — взревел мрачный дядя. — Какой такой Осипов эсер? Большевик он. А ежели что и было раньше... А чем тебе эсеры не потрафили, а-сь? Эсеры за крестьянство. Государство у нас крестьянское. Значит, и власть должна принадлежать крестьянам. Сколько эсеры царских министров и прочих сатрапов бомбами разлохматили... А-сь?!

— А большевики и за рабочих и за крестьян. А я вот, к примеру, рабочий человек. Живу в махалле Укчи, что означает квартал отливателей пуль.

— Да что ты, репей эдакий, ко мне прицепился! — вскричал вдруг мрачный плачущим голосом. — Вот и Осипов решил, что власть должна быть и у крестьян и у рабочих. По этой причине и подался в большевики. И как работает! Себя не жалеет. Мы вот здесь языком, как помелом, его помощники еще с бабами в обнимку спят, как вот тот рудой вояка со своим подполковником, а товарищ Осипов давно уже в кабинете думы думает! Это ж понимать надо. И лет-то ему всего ничего. Двадцати трех годков еще не стукнуло! Головастый товарищ.

Зинкин слушал солдат с каким-то странным чувством, похожим на зависть. Ну и популярность у нового военкома. Осипова не только солдаты хвалили. О нем хорошо отзывались его сотрудники, в Ташсовете и даже в ТуркЦИКе. Отличный организатор, требовательный к подчиненным, но не придира. Во время подавления мятежа кокандских автономистов проявил личную храбрость, после чего и выделился как активный деятель. Не сам же он занял пост военкома Туркреспублики! Его избрали на Пятом съезде Советов Туркестана.

Эй, Михаил, уж не завидуешь ли ты Косте?.. Не завидуешь. Ну и то ладно. Слишком молод для такого поста?.. Так ведь революция и делается энергией молодых. Лугин, к примеру. Тоже двадцать с небольшим!..

Толпа вдруг примолкла. Послышался цокот копыт, и у подъезда остановился экипаж, из которого легко, пружинисто выскочил совсем молодой, интеллигентного вида человек в наглаженном френче, щегольских галифе и до блеска начищенных сапогах. Темные волосы на косой пробор гладко прилизаны, на носу пенсне без металлических ободков. Вид холеный. Кто-то из толпы протянул ему руку.

— Здравия желаем, товарищ Ботт!

Ботт оказался свойским парнишкой. Руку-то он пожал одному, а поздоровался сразу со всеми. И еще пошутил:

— Что это вы, товарищи, никак до дому до хаты собрались? А кто же революцию защищать будет! Дядя?!

Послышались голоса:

— Столько лет дома не были. Подержимся малость за женок, переведем дух, и без задержки в Красную Армию.

— Это как кто. Кто до дому чешет, а вот мы с дружком именно в Красную Армию и желаем записаться!

— А из меня какой вояка, ежели я дважды ранетый в грудь, газами травленный да контуженый. Рад бы в рай, да грехи не пускают!

— Ну-ну, я пошутил, — ответствовал Евгений Ботт. — Курите лучше, угощаю, — он вынул портсигар, раскрыл, раздал папиросы щедро, не жмотничая, так что в момент ничего и не осталось в портсигаре. — Насчет Красной Армии решайте сами, по совести. Неволить не станем. Только смотрите, не роняйте чести воинов-туркестанцев и там, куда путь держите.

— Это будьте благонадежны, товарищ Ботт!

— Постараемся.

Ботт, приветственно махнув рукой, скрылся в подъезде. В толпе и про Ботта было сказано: мол, из молодых, да ранний.

— Это подумать, братцы, какие головы есть на белом свете. Пацан совсем, еле усики-«бобочка» пробилась, а уже навроде адъютанта у самого Осипова!

— Шибко чистенький. Неинтересно смотреть.

— А тебе такого надо, чтобы со вшой в обнимку дрыхал!

Вновь грянул хохот. Веснушчатый парень давно уже затерялся в толпе, может, и вовсе ушел, посрамленный, а его все донимали шутники.

Четко печатая шаг, к комиссариату приближался образцово-показательный военный. Обмундирование с иголочки, гимнастерка заправлена без единой складочки, весь перетянут ремнями, серебряная шашка с темляком, на правом боку маузер в деревянной полированной кобуре. Крепкий, подтянутый, всем своим воинственным видом он привлекал всеобщее внимание.

Образцовый военный, в отличие от Ботта, балагурить не стал. Почти парадным шагом проследовал в подъезд. В толпе заговорили:

— Колузаев это.

— Командир формируемого Первого Революционного рабочего отряда.

— Член ЦК партии левых эсеров Туркреспублики!

— Силен мужик! Попади к нему под начало — сам не заснет и тебе дрыхнуть не даст!

Вышел военный инвалид с приколотым к груди левым пустым рукавом, зазвонил школьным колокольчиком. Зинкин вновь вынул часы — ровно девять. Действительно, порядок в комиссариате военный. Толпа хлынула в подъезд, стала растекаться по этажам, коридорам. На втором этаже бывшей женской гимназии нашел дверь с бумажной табличкой:

Возле двери толпилась масса народу. Вышел Ботт, объявил:

— Сегодня прием только по служебным вопросам и не более десяти человек. Остальным приходить в установленные дни и часы согласно вывешенному в вестибюле расписанию.

Люди зашумели. Всем хотелось попасть на прием именно к военкому. Ботт развел руками. Улыбнулся.

— Товарищи дорогие, — сказал он, юмористически прищурясь, — свободой тоже ведь надо пользоваться с умом. Кроме военкома, есть отделы, специальные службы. А если каждый по всякому пустяку станет отнимать время у государственного человека, то... Этак не годится. Это неуважение к деятелю, которому вы сами и оказали доверие. Все к военкому, буквально все! Вчера явился один чудак. Ходит по коридору, военкома спрашивает. А потом выяснилось, что ему в отхожее место приспичило!

Своей явно выдуманной байкой юный Ботт здорово развеселил посетителей, и они, перестав ворчать, стали рассасываться по соответствующим кабинетам. Желающих вступить добровольцами в Красную Армию Евгений Ботт лично сопроводил, куда надо. Зинкин тем временем вошел в приемную. Там уже было человек пятнадцать. А Осипов примет всего десять. Вот незадача. Тут как раз возвратился Ботт. Михаил Максимович подошел к адъютанту, зашептал на ухо:

— Я из уголовного розыска. Неотложное дело.

— С Шахризябской?

— Так точно, — по-военному ответил Зинкин и подивился своему солдатскому ответу. Видно, военная обстановка, подтянутый, с хорошей выправкой адъютант повлияли на него.

— Сейчас доложу.

Ботт скрылся за дверью кабинета и почти тут же вернулся.

— Проходите. Только не забудьте: не больше десяти минут.

За письменным столом, крытым зеленым сукном, сидел военком Туркреспублики Константин Павлович Осипов и приветливо улыбался. Зинкин до этого видел его лишь однажды, мельком, толком не разглядел. Бросилось лишь в глаза его молодое лицо. Но сейчас военком выглядел еще моложе. Аккуратность, подтянутость, собранность; четкие черты лица — продолговатого, энергичного; глаза карие, красивые. Видимо, его сотрудники брали пример с патрона: военком словно сошел с картинки — офицерский френч сидел на нем, как влитой.

Завидев Зинкина, военком встал, вышел навстречу. Выше среднего роста, плечистый, с модными усиками «бобочкой», он производил на первый взгляд отрадное впечатление.

— Прошу, прошу, — приветствовал Осипов посетителя высоким, каким-то напряженным голосом. — Позвольте... А я вас где-то видел! Но где?.. Хоть убейте — не помню.

— Неделю назад я проводил занятия по военной подготовке в партийной дружине. Вы пришли, и я докладывал вам... Зинкин я.

— Точно! — воскликнул Осипов, хлопая себя ладонью по лбу. — Рад, очень рад познакомиться. Не знаю, какой вы огневик, а строевик отменный. Горжусь нашей партийной дружиной. Детище революции, карающий меч... Ну, а как имя-отчество?... Да что там отчество!.. Я хоть и помоложе тебя, Зинкин, а все же... Впрочем, как угодно.