Михаил Мороз – Чистый лист (страница 2)

Тишина...

- Четыре!

- Да чтоб тебя! – донеслось из-за двери, и голос, хриплый от табака и возраста, пробился сквозь толщу дерева. – Ну кто сюда может прийти кроме меня, а?

- Цифра! – не сдавался человек в доме, сжимая ружье так сильно, что пальцы побелели. – Назови цифру!

- Параноик хренов! – рявкнул в ответ безликий голос. – Ну три! Три, слышишь?! Открывай уже! Хочу уронить свой зад на стул!

Тишина... Только треск горящих в печке дров нарушал напряженное молчание. Человек за печкой медленно поднялся с колена, но ружьё не опустил. Пальцем, привыкшим ранее к спусковому крючку, он щелкнул колёсиком зажигалки, и желтый свет керосиновой лампы снова залил комнату, отбрасывая на стены его дрожащую тень. Он ковылял к двери, прислушиваясь к каждому звуку снаружи – к шелесту травы под ботинками, к сопению и к тому, как ночной гость переминается с ноги на ногу.

Засов со скрежетом отодвинулся, и дверь распахнулась, впуская внутрь клубы морозного воздуха. На пороге стоял старик. Невысокий, коренастый, словно вырубленный топором из векового дуба. Его длинная седая борода колыхалась при каждом движении, а глаза, маленькие и острые, как лезвия, сверкали в темноте. Куртка, перетянутая ремнем с патронташем и ножом в ножнах, выцветшие берцы, покрытые грязью и солью, и главное – двустволка за спиной, стволы которой блестели, как зубы хищника, - всё выдавало в нём хозяина тайги. В левой руке он держал трофеи – трёх зайцев, подвешенных за задние лапы. Их шкурки, ещё тёплые, были испачканы кровью и грязью.

- Хромой, принимай улов! – буркнул старик, не переступая порога. – Видал какие! А ты меня впускать не хотел. Цифра, цифра! Заладил, как попугай!

Человек с ружьём стиснул зубы. Его пальцы дрогнули, и он опустил оружие.

- Во-первых, перестань меня так называть. – прорычал он, и голос его был низким, словно сквозь гравий. – Во-вторых, мы договорились. Это одна из мер нашей безопасности.

Старик сделал преувеличенно-удивленное лицо, подняв седые брови так высоко, что они почти полностью скрылись под шапкой.

- Нашей безопасности?! – он фыркнул, и пар от его дыхания вырвался клубком. – Ты хотел сказать – твоей! Кто ты такой, чтобы ставить мне условия в моем же доме?!

Он шагнул вперед, и теперь, свет лампы упал на его лицо – морщины, как трещины на старом льду, красный нос, покрытый сеткой лопнувших капилляров, и губы, посиневшие от холода.

- Или тебе напомнить, кто вытащил тебя с того света? – старик ткнул пальцем в грудь «хромому», но тот даже не пошатнулся. – Я не бросил тебя на корм волкам. Я не сдал тебя ментам. Хотя, чёрт меня дёрнул... Может, стоило?

Глаза «хромого» сузились. В них не было ни страха, ни благодарности – только ледяная пустота, как в зеркале, в котором ничего не отражается. Старик не выдержал этого взгляда и первым отвёл глаза.

- Знаешь, что я тебе скажу? – он бросил зайцев на стол, и те глухо шлёпнулись о дерево. – Твоя паранойя тебя сожрёт. И крыша съедет, будь уверен. Стоит только ветерку дунуть.

Он развёл руками, стараясь охватить единственное помещение хижины:

- Сидишь тут вторую неделю, как затравленный волк. Скажи, за это время ты хоть кого-нибудь видел здесь, кроме меня? Нет!

Старик снял шапку и продолжил уже тише:

- Я тебя не знаю. И не знаю, что ты натворил... Чёрт, да я даже имени твоего не знаю до сих пор!

Что-то кольнуло с левой стороны, и старик, слегка скривившись от секундной боли в груди, стал потирать это место рукой. Хромой молчал. Он лишь развернулся, положил ружье обратно под матрас и направился к стулу, на котором восседал ранее. Его нога волочилась, будто к ней была прикована гиря, а рука пульсировала и слегка горела. Хозяин хижины стоял и смотрел ему вслед, потом плюнул, стряхнул с берец комья грязи и, наконец, вошёл внутрь, показательно хлопнув дверью.

- Ты принёс трёх зайцев, а я не слышал ни одного выстрела. – внезапно сказал Хромой, опускаясь на стул.

Старик усмехнулся, доставая из кармана смятую пачку сигарет.

- С ловушек собрал. Вчера расставил. – он ловко разжег спичку о подошву и прикурил. – Один в капкан попал – так размазало, хоть в ведро собирай. Оставил там. Пусть волки пируют.

Боль в груди поутихла, но до конца не отступила. Хромой медленно поднял голову.

- А ведь это из-за твоих капканов я теперь хромаю. – сказал он. Голос был ровным, но что-то в нём дрогнуло. – И неизвестно, перестану ли.

- Да?! – старик аж опустился на стул, и его борода, белая и колючая, затряслась от возмущения. – А ты не забыл ли, что если бы я не нашёл тебя в ту ночь, то ты даже до утра бы не дожил? Если забыл, так я напоминаю!

Голос его, хриплый от холода и возраста, прозвучал, будто скрип старого дерева. Боль накатила новой волной, и старик, засунув правую руку во внутренний карман своей куртки, выудил из него пузырек с таблетками. Закинув две в рот, он махом разжевал их и ткнул пальцем в сторону кровати – той самой, где не так давно лежало окровавленное, полумёртвое тело «хромого» с ногой, угодившей в охотничий капкан, перебинтованной левой рукой и глазами, полными такого ужаса, что даже сам хозяин тайги на секунду впал в ступор.

- Я не забыл, Семён.- руки снова задрожали ни то от холода, ни то от нервов. – Правда... Я никогда не забуду тебя и всё, что ты для меня сделал. Но... – он поднял глаза, и в них, как в проруби, отразилось что-то невысказанное. – Зачем? Скажи, почему ты не оставил меня умирать?

Семён откинулся на спинку стула, и тот заскрипел под его весом. Таблетки начали действовать, боль отступала. Он потянулся за сигаретой, которую затушил ранее, разжёг ее вновь и затянулся так глубоко, что щёки втянулись, обнажая резкие скулы. Дым, густой и едкий, пополз к потолку, смешиваясь с запахом разлитого на полу чая и крови от зайцев.

- Я не привык бросать тех, кому нужна помощь. – он выдохнул дым колечками, глядя куда-то мимо Хромого, будто в прошлое. – Вне зависимости от того, что они сделали. Все мы люди. И абсолютно каждый из нас имеет право на жизнь. Я просто... не мог позволить тебе лишиться этого права.

- Есть на Земле те, кто не заслуживает ходить по ней. – Хромой бросил фразу резко, как нож в стену. – Хочешь сказать, не сталкивался с такими?

Семён замер. Его пальцы, покрытые шрамами от ожогов и порезов, сжались в кулаки так, что костяшки побелели.

- Ты знаешь, я многое повидал в Афгане в свое время. – Семён заговорил, а его голос звучал, будто из-под земли. – Я служил в медбате. Умел стрелять, но... ни разу не выстрелил.

Он посмотрел на свои руки – те самые, что когда-то вынимали осколки из живого мяса, а теперь потрошили разную живность.

- Один раз... ко мне принесли душмана. Весь в дырах. Все хотели его добить. Да и я сам понимал, что от его рук полёг не один наш боец, но... – он потёр переносицу и продолжил. – Я его выходил. А потом сдал, как пленника. И до сих пор считаю, что поступил тогда правильно. За свои грехи он ответил перед Богом. Не перед нами.

Хромой не перебивал его. Он лишь молча сидел и слушал, отвлекшись только чтобы налить в кружки свежего чая. Семён смотрел на него, грея руки о кружку, и ждал реакции. Двадцать лет, проведенных в тайге, в тихом одиночестве... Он ушёл сразу, как советские войска вывели из Афганистана. Не смог больше видеть города, людей, их глаза – слишком похожие на те, которые он закрывал тем, кого не успел спасти. Первое время кошмары приходили каждую ночь. Он просыпался в холодном поту, слыша разрывы снарядов и крики помощи, чувствуя липкую кровь на руках... Но тайга вылечила. Тишина. Холод. Одиночество, ставшее спасением.

- Пока бродил снаружи, не заметил чего-нибудь странного? – Хромой прервал его мысли. – Следы? Посторонние звуки?

Семён отхлебнул чаю, и обжигающая жидкость разлилась по желудку. Боль в груди утихла совсем, но он знал, что это ненадолго.

- Ни-че-го. – по слогам произнёс он и хмуро посмотрел на Хромого. – Как и всё это время, которое ты здесь находишься. Чего же ты боишься? Или... кого?

Тот не отвечал. Только впился сверлящим взглядом в Семёна, и старик впервые за последние двадцать лет почувствовал холод за спиной.

- Кто они, твою мать?! – Семён сорвался на крик.

Но Хромой молчал. А за окном ветер завыл громче, будто предупреждая.

- Ну что ты глазами-то хлопаешь?! – старик ударил кулаком по столу, и кружки подпрыгнули, расплёскивая чай по потёртой поверхности стола. – Достал ты меня уже, партизан хренов! По горло мне твоих загадок, надоело!

Его голос, обычно хриплый, но спокойный, теперь рвал тишину, как пила рвёт ржавый гвоздь. В глазах, узких и острых, как лезвие бритвы, вспыхнул огонь, которого не Хромой не видел до сегодняшней ночи.

- Свалился на мою голову, хрен пойми откуда. – он встал, и его тень, огромная и корявая, поползла по стене, как живая. – Весь в крови, с рукой, будто её через мясорубку пропустили и нога твоя... Зато в рюкзаке – куча бабок и документов странных.

Он сделал шаг к Хромому, и пол под ним заскрипел, будто не желал такого обращения с собой.

- И твой пистолет... – Семён протянул руку, пальцы сжались в воздухе, обхватывая невидимое оружие. – Где он, кстати?

Тишина. Только треск догорающих в печке дров да лёгкий звон от остывающего металла чайника нарушали её. Хромой не двигался. Его глаза, по прежнему пустые, как провалы во льду, смотрели сквозь Семёна, будто тот был прозрачным.