Михаил Мороз – Чистый лист (страница 1)
Михаил Мороз
Чистый лист
Глава
ЧИСТЫЙ
ЛИСТ
Михаил Мороз
2025
Эта книга посвящается моему дяде, который всегда был для меня примером. С ранних лет я хотел быть похожим на него, до момента, когда у него начались некоторые трудности в жизни. История, изложенная здесь - частичка правды, хорошо сдобренная художественным вымыслом. Все имена, названия и места – не являются реальными. Все совпадения случайны.
Прежде чем помочь человеку, подумай о том, что цена за твою помощь может стать непосильной тебе самому...
Один умный человек
ПРОЛОГ
Человек, что стоял у окна и всматривался в темноту густого таёжного леса, закуривал уже четвертую по счету сигарету за последние десять минут. Его пальцы, покрытые тонким слоем смолистой копоти, дрожали каждый раз, когда он подносил зажигалку к кончику сигареты. Оранжевый огонёк на мгновение осветил его лицо - впалые щёки, тени под глазами, похожие на синяки, и губы, пересохшие от постоянного курения. Дым, едкий и горький, заполнял его лёгкие, словно пытаясь вытеснить оттуда что-то более тяжелое, чем смолы и никотин. Хоть он и понимал, что травит свой организм – остановиться уже никак не мог. Не мог позволить себе такой “роскоши”. Иначе избавиться от стресса, пережитого им за последние три недели, у него не получалось. Он сказал как-то: “…сигареты помогают мне окончательно не сойти с ума... но даже в этом я уже начинаю сомневаться”.
Ещё совсем недавно он с отвращением относился ко всем курящим. Постоянно задавался вопросом: “Неужели люди настолько глупы, что готовы платить деньги за медленно самоубийство?” Но теперь всё изменилось... Теперь он стоял у окна, затягивался до хрипоты в горле и думал о том, что делать дальше. Думал о будущем, не забывая прошлое. События пережитых им дней и ночей, время от времени, пугающими до мурашек слайдами всплывали у него в голове. Вот и сейчас эти мысли унесли его так далеко, в самые темные комнатки его сознания, что он даже не обратил внимание на то, как сигарета, зажатая между указательным и средним пальцем правой руки, догорела до самого основания и обожгла кожу. Пахло паленой плотью, но ему было плевать. Боли он не почувствовал, лишь бросил короткий взгляд на руку – на красный, воспаленный след – и затушил остатки сигареты о край деревянного подоконника, оставив ещё один черный шрам на его поверхности.
Дом, ставший для него временным прибежищем, всем своим видом походил на хижину лесника, построенную здесь в те времена, когда Союз еще не развалился окончательно. Стены, сложенные из брёвен, потемнели от времени и сырости, а в щелях между ними гулял ветер, наполняя комнату ледяным дыханием тайги. Сооружение давно ушедшей эпохи изнутри представляло собой одну, но вполне просторную комнатушку со всем необходимым для комфортного проживания: двухъярусной металлической кроватью с проржавелыми прутьями, большим деревянным столом, испещренным царапинами от острейших разделочных ножей и пятнами от бесчисленных чайных кружек, печкой-буржуйкой, которая даже в незначительные заморозки едва справлялась холодом, и другими предметами быта, покрытыми слоем пыли и забвения. Источником света в этих “хоромах” служила старая керосиновая лампа, висящая на гвозде по самой крышей. Её желтоватое пламя мерцало, отбрасывая на стены гигантские, изломанные тени, которые шевелились, как живые, каждый раз, когда сквозь щели пробивался ветер.
Все это, по большей части, мало беспокоило человека, который не чувствовал боли... С тех пор, как он попал в этот дом, прошло около двух недель. Может- больше, а может – меньше... Он потерялся во времени. Перестал замечать, как луна сменяет солнце, как проносится мимо с десяток бессонных ночей, как каждый раз, когда он закрывает глаза – слышит крики... Они настолько громкие, что он перестает слышать все вокруг себя: скрип половиц, вой ветра за окном, даже собственное дыхание. Но... ему не страшно. Он перестал обращать на них внимание. Они стали частью его. Проросли в его голове, как прорастает трава через асфальт, пытаясь выхватить свой шанс на выживание - медленно, неумолимо, с тихой настойчивостью безумия.
Ему не страшно. Но тревожность, не угасающая с момента появления в этом месте, стала превращаться в осторожность, плавно перетекающую в паранойю. Каждый шорох за стеной, каждый скрип дерева заставлял его замирать, впиваться пальцами в подоконник, вслушиваться в тишину, пока сердце не начинало биться так сильно, что казалось – вот-вот разорвет грудную клетку. Ещё ни разу он не переступил порог этого дома, чтобы покинуть его. Ни разу... А что, если там, за дверью, в этом бескрайнем море деревьев и мрака, его ждет тот кто стал виновником этих криков?
Совсем недавно он встретил свое совершеннолетие, но за время пережитых кошмаров стал выглядеть на все сорок. Его лицо, когда-то молодое и гладкое, теперь напоминало потрескавшуюся от времени глину – глубокие морщины у рта, жёсткие складки на лбу, прорезанные постоянным напряжением. Огромные черные мешки под глазами, приобретенные из-за регулярного недосыпа, казалось, впитали в себя всю тьму этих бесконечных ночей. Многочисленные ссадины и порезы на лице, опухший перебитый нос, растрепанная, черная, как уголь, борода,- все это делало его похожим не на человека, а на ожившую тень, вырвавшуюся из самых мрачных уголков реальности.
Пальцы его левой руки выглядели так, словно всю кисть пропустили через мясорубку, а затем склеили по кусочкам. Шрамы, грубые и неровные, пересекали кожу, будто карта неизвестной местности, где каждая линия – напоминание о боли. Да только не все “части пазла” были на месте. Большой палец отсутствовал вовсе... Но самое главное и одновременно самое страшное – его взгляд... Холодный и пустой, будто зима, навсегда поселившаяся в его зрачках. Говорят, что глядя человеку прямо в глаза, можно прочитать его мысли. И если это правда, то в глазах человека, что жил в этой хижине читалось только одно: «Я ВЕРНУЛСЯ ИЗ АДА».
Он опустился на один из стоящих около стола стульев с тяжелым выдохом. Дерево скрипнуло под его весом, словно протестуя против такого обращения. Правая нога сегодня беспокоила больше, чем обычно – рана, затянутая грубым шрамом, ныла, будто в кость впились невидимые иглы. Он говорил: «раны ещё долго будут напоминать мне о случившемся... может, всю мою оставшуюся жизнь».
Устремив взгляд в окно, он стал прислушиваться к миру вокруг себя. Тайга, обычно наполненная сотнями звуков – шелестом листвы, криками птиц, далёким воем волков – сегодня молчала. Только еле слышный посвист ветра, будто чей-то насмешливый шепот, пробирался сквозь щели в стенах.
Не вставая, он дотянулся здоровой рукой до охапки сухих дров и швырнул несколько поленьев в ненасытную пасть печки. Огонь жадно лизнул древесину, языки пламени затрещали, выплёвывая искры, как будто злясь на то, что их кормят так скудно. Не смотря на то, что впереди был ещё целый месяц лета, ночи в лесу были холодными, словно сама тайга выдыхала ледяное дыхание, напоминая, что человек здесь, всего лишь, незваный гость.
Он взял чайник, наполненный водой из ближайшего ручья(её вкус отдавал железом и чем-то ещё, чем-то диким), поставил его на плиту и стал ждать. Несколько кружек крепкого, как судьба, чая должны были взбодрить его на эту ночь. По крайней мере, он на это надеялся. Но даже самый крепкий напиток не мог прогнать тень, что стояла у него за спиной, дышала в затылок, шептала на ухо...
Вода закипела, и вскоре, кружка черного, как его борода, чая оказалась в правой руке, а очередная сигарета – в искалеченной левой. Этот процесс стал для него чем-то вроде ритуала, единственной нитью, связывающей его с реальностью. Он уже не щурился от едкого дыма, не морщился от обжигающих горло глотков чая. Его тело, измученное болью и страхом, словно окаменело, превратилось в броню, сквозь которую не пробиться ни огню, ни холоду.
«Такого не бывает!» - сказал бы какой-нибудь диванный критик. Но если загнать человека в угол, отнять у него всё, чем он дорожил, то он не только перестанет чувствовать боль, но и будет готов причинить её другим.
Он мог часами сидеть и смотреть в одну точку, пока воспоминания накатывали волнами, заставляя виски сжиматься в тисках, а руки - дрожать, как в лихорадке. Слёз уже не было. Он выплакал их в тот день, когда очнулся на кровати в этой хижине. Один... Истерзанный... С головой, полной криков...
Его «ритуал» прервал громкий стук в дверь:
- Звяк, Звяк!
Железный засов задрожал от двух мощных ударов, словно по нему ударили кузнечным молотом. Сердце рванулось в горло, кровь ударила в виски. Роняя кружку на пол, он одним резким движением задул лампу, погрузив комнату в кромешную тьму, а вторым – метнулся к кровати, стиснув зубы, чтобы заглушить боль в ноге.
Из-под матраса он вытащил ружье – старое, потрепанное, но смертельно опасное. Металл ствола был холодным, как его собственные пальцы. Сняв с предохранителя, он упер деревянный приклад в плечо и прижался к стене за печкой, нацелив оружие в сторону двери.
- Четыре! – крикнул он, и его голос прозвучал как выстрел в тишине.
Ответа не последовало. Только ветер завыл чуть сильнее, будто насмехаясь.
- ЧЕТЫРЕ! – повторил он уже громче, и пальцы сжали ружье так, что заныла и поврежденная рука.