Михаил Медведев – Император Павел Первый и Орден св. Иоанна Иерусалимского в России (страница 17)
Геральдические правила сложились в Державном ордене постепенно: в основном их оформление пришлось на период от конца XIV века до времен великих магистров Пинто де Фонсеки и де Рогана. Любопытно, что в протестантском Бранденбургском бальяже иоаннитов утвердились иные, довольно курьезные правила составления гербов. Отказ от монашеских обетов лишил крест за щитом первоначального смысла, и бранденбуржцы стали трактовать его как знак командорского достоинства, тогда как простые кавалеры по-магистерски включали герб Ордена (а иногда — орденский крест в червленом или черном поле) в свои щиты вместе с родовыми эмблемами. Подобные расхождения в правилах объяснялись тем, что Орден и его бранденбургская ветвь к XVIII веку стали двумя совершенно раздельными сообществами, связанными лишь в силу деклараций и финансовых обязательств.[111]
С основанием Российского приората в ноябре 1797 года две геральдические традиции, как и две «опекающие» их юрисдикции, пришли в соприкосновение. По конвенции (статья XXXVI) император обеспечивал мальтийским рыцарям право пользоваться в России всеми привилегиями, «коими знаменитый орден пользуется в других местах по уважению и благорасположению Государей».[112] Это пожалование позволяло кавалерам сохранять в пределах империи традиционные для Державного ордена общие правила оформления гербов.
Конечно, ни из этой статьи конвенции, ни из других ее частей невозможно вывести подтверждение российской короной отдельных гербов, принятых в Ордене, или же «увольнение» употребляемых в России иоаннитских гербов из ведения имперских властей. Мальтийская юрисдикция не сливалась и не соединялась с имперской; орденское утверждение герба, как и прежде, имело в России статус вполне законного, но иностранного. Полную силу орденское признание имело лишь в пределах рыцарского государства на Мальте. В других странах такой герб мог употребляться при отсутствии противоречий с местными законами и обычаями.
Между тем 1 января 1798 года последовало Высочайшее утверждение первого тома Общего гербовника и приложенного к нему манифеста, установившего достаточно строгие правила геральдического учета в России: «Все гербы в Гербовник внесенные оставить навсегда непременными так, чтоб без особливого НАШЕГО, или Преемников НАШИХ повеления, ничто ни под каким видом из оных не исключалось и вновь в оные не было ничего прибавляемо».[113]
Разумеется, это установление следует толковать в контексте геральдической традиции. Недозволение исключать что-либо из герба не означало того, что герб нельзя изображать в сокращенном виде (например, без намета, без шлема, в некоторых случаях — с упрощенной композицией щита и т. д.). Точно так же строгие формулировки манифеста не воспрещали включать в герб орденские знаки (по крайней мере высочайше дозволенные к ношению в России) и традиционные должностные атрибуты (из числа которых, впрочем, в России были привычны только фельдмаршальские жезлы). Этот же принцип, истолкованный в духе XXXVI статьи русско-мальтийской конвенции, позволял российским бальи Ордена вводить
Ярким примером может послужить герб князя Александра Борисовича Куракина — того самого, который в детстве играл с маленьким Павлом Петровичем в «кавалеров мальтийских». В 1797 году князь, уже в чине вице-канцлера вместе с Безбородко представлял российскую сторону при подписании конвенции с Орденом. Брату же его, генерал-прокурору Алексею Борисовичу, было поручено руководить составлением Общего гербовника. Вскоре князь Алексей оказался в немилости; но это не помешало родовому гербу Куракиных попасть в первый том Гербовника и получить утверждение 1 января 1798 года.[114]
К этому времени (с апреля 1797 года) князь Александр уже был почетным бальи и кавалером Большого креста Державного ордена. Впоследствии, в 1801 году, ему довелось возвыситься до конвентуальнго бальи и великого канцлера. На протяжении своей орденской карьеры князь неоднократно пользовался своим родовым гербом, дополненным
Апелляция к прецедентам требует осторожности. Необходимо учесть, что соблюдение геральдических норм, провозглашенных в манифесте 1 января 1798 года, оставляло желать лучшего. Гербовник составлялся медленно — это было естественным затруднением. Тревожнее было то, что не утвержденные версии утвержденных гербов продолжали употребляться во множестве. Достаточно упомянуть еще два выдающихся русских семейства, связанных с Орденом, — графов Шереметевых и князей Юсуповых. Их гербы мы находим соответственно во второй и третьей частях Общего гербовника, утвержденных в 1798–1799 годах. Тем не менее история употребления гербов обоих семейств на протяжении всего XIX столетия была буквально переполнена геральдическими недоразумениями.[116] Во всем отразилась гербовая неграмотность большинства подданных Павла I; но прежде всего ответственность за беспорядок ложится на тех, кто работал непосредственно над составлением Гербовника и не сумел привести его в равновесие с живой практикой и нуждами российского дворянства.[117]
Некоторое количество геральдических огрехов и нарушений неизбежно при любом массовом употреблении гербов. Ни в истории Державного ордена, ни других европейских государств мы не найдем ничего похожего на абсолютную геральдическую правильность. И все же было бы ошибкой смешивать нарушения, даже самые типичные, с нормами, хотя бы и плохо соблюдавшимися.
Выше уже шла речь о «мальтийской» версии герба князя А. Б. Куракина. Она вполне обыкновенна для российских приоратов, члены которых претендовали на право быть свободными от обетов и в то же время пользоваться крестом за щитом, как «настоящие», монашествующие госпитальеры.[118] Орденские четки, как очевидно иноческий атрибут, обычно не использовались теми российскими рыцарями, которые не приносили обетов. Были и исключения — например, в гербе графа Юлия Литты-Висконти-Арезе, бальи, рыцаря по праву (
На государственном уровне российско-мальтийский союз 1797 года не получил прямого геральдического воплощения.
29 ноября 1797 года Павел I принял звание протектора Ордена и достоинство бальи (кавалера Большого креста). Каких-либо знаков протекторского статуса не существовало. В качестве бальи император приобрел геральдические преимущества, соответствующие рангу (этими преимуществами Павел не воспользовался), а также право на ношение Большого креста на шейной ленте, нагрудного креста, облачения в различных его вариантах: красный супервест с мальтийским крестом, мундир, мантия, «страсти» (носимое при мантии традиционное украшение с символами страстей Христовых). Через год, с провозглашением Павла I великим магистром, этот перечень пополнился короной и тронным облачением главы Ордена (включавшим черную мантию с горностаевым подбоем и «страстями» и короткую далматику с орденским гербом — прямым белым крестом в червленом поле). В качестве шейного знака император — магистр обычно носил крест на двойной цепи вместо ленты, без короны, трофея и без приоратских эмблем.[120] Именно так выглядит убранство на портрете Павла — великого магистра Державного ордена работы Тончи.[121] В зависимости от ситуации великий магистр пользовался и иными, более будничными вариантами облачения (супервестом и т. д.).
Еще до катастрофы июня 1798 года «российская перспектива» относилась к числу политических приоритетов Ордена; теперь же она приобретала еще большую важность. С провозглашением нового великого магистра, состоявшимся в Санкт-Петербурге осенью 1798 года, Россия и Орден оказались связаны временной личной унией; достоинства, титулы и права их государей объединились в лице Павла I. Высочайшие акты, издававшиеся с этого момента, являлись одновременно императорскими и магистерскими.
Российско-орденское сотрудничество в этой ситуации не было диалогом равных; положение Державного ордена колебалось между независимостью и автономией, Многие решения, касавшиеся российской ветви Ордена, оформлялись как имперские узаконения. В то же время иоаннитское делопроизводство сохранило свой традиционный замкнутый характер, предохраняя сообщество рыцарей от поглощения российской государственностью. Едва ли есть смысл гадать, как далеко зашел бы Павел I в сближении империи и Ордена, если бы ему довелось пережить 1801 год. Фактом остается то, что уния двух держав не привела к слиянию двух юрисдикций.
Это, в частности, означало, что российский кавалер мог получить орденское подтверждение герба, не признанного имперскими властями или попросту не совпадающего с гербом, уже внесенным в Общий гербовник. Подобным образом могло быть получено орденское подтверждение титула, не признанного Россией, — так, как это уже было, например, с командором по праву покровительства Михаилом Лопоттом. С 1797 года он значился в орденской документации как граф,[122] хотя этот в высшей степени спорный титул не закреплялся за ним или за его родом ни польским сеймом, ни Россией, ни другими сопредельными державами.