Михаил Марков – Другая жизнь (страница 23)

Жаль, а так хотелось жить…

Глава 6. Другая реальность

Следующий кадр — резкий болезненный свет. Не хочу его. Со всей силой закрываю глаза. Почему? Куда делся покой? Невнятные тени. Даже сквозь закрытые глаза ощущаю мельканье предметов. Удар. Сильная боль в теле, место не определить. Опять мелькания и скрежет, как гвоздем по металлическому листу. Медленно приходит новая мысль: почему я слышу звуки? Надо открыть глаза. Опять резь и свет. Закрываю. Опять удар. И новая боль. Как будто миллион иголок впиваются в меня одновременно. Я кричу. Но крика не слышу. Рот почему-то не открывается. Крик — в моей голове. Новая боль, терпеть невыносимо, и я проваливаюсь в спасительную темноту. Опять свет, не такой болезненный, но резкий и неприятный даже сквозь закрытые глаза. Тело ватное. Сил хватает приподнять голову, заставляю себя осмотреться. Лежу на кровати, почти до горла одеяло. Вокруг гладкие бежевые стены, рядом большая белая тумба, на ней металлический прибор с мигающими огоньками. Следующее ощущение — это непередаваемое чувство жажды. Глоток бы мне. Внутри все сухо, я чувствую, что я какой-то картонный, ломкий. Мне нужна вода! Я начинаю привставать с кровати и понимаю, что вдобавок у меня сильно кружится голова, как после детской карусели. Пробую поймать центр фокуса на середине стены. Немного получается. Уже легче. Пытаюсь встать. Но что-то мешает, как будто удерживая на месте. Начинаю осматривать себя и вижу провода с круглыми белыми присосками, идущими по всему телу. Страшно. Кричу что есть силы, и начинаю слышать свой голос, только это не голос, скорее хрип. Откидываюсь обратно, пытаюсь шевелить руками и ногами, но получается, как в замедленном кино, будто нахожусь в киселе, вязком и липком. Краем глаза замечаю чье-то движение. Насколько могу, поднимаю голову. Женщина средних лет в белом халате смотрит на меня, потом резко поворачивается и убегает. Не успев осознать увиденное, оказываюсь в окружении трех мужчин в белых халатах. Двое осматривают прибор на тумбочке, а один, наклонившись ко мне, зачем-то светит поочередно в каждый мой глаз ярким маленьким фонарем. Теперь не вижу ничего. Все опять плывет.

— Очнулся! Где болит? Эй, парень, поговори с нами!

Я начинаю понимать, что спрашивают меня. Ослепление от фонаря проходит, снова вижу. Пытаюсь произнести еле шевелящимися губами:

— Пить.

Появляется трубочка, через нее вливается долгожданная жидкость, вкуснее я ничего в жизни не пил. Только бы не останавливаться, а продолжать. Кашляю, резь в горле, но голова проясняется. Приподнялся. Уже четко вижу все вокруг:

— Где я?

— Ты в больнице, Михаил. Что последнее помнишь? — Вопросы задает, по-видимому, врач или какой-то мужик, переодевшийся в белый халат, с фонендоскопом на шее. Мне уже легче.

— Тонул я.

— Правильно, ты тонул. Но сначала спрыгнул с моста и ударился головой о воду.

— С какого моста? — еще хриплым, но уже более уверенным голосом спросил я.

— Как с какого? Не помнишь, что ли? Если судить по записи в дежурном журнале, то с Северного, если тебе эта информация поможет что-то вспомнить. Ну ладно, отдыхай, приходи в себя. Потом поговорим. Сейчас процедуры тебе назначим. Да, и позвоните родителям, обрадуйте, что малый очнулся, — обратился он к двум другим мужчинам, присутствующим в палате. — Запись в журнал сделайте, получается, что он в коме ровно неделю был.

На этом они удалились. Осталась только женщина, записывающая что-то в коричневый журнал, похожий размерами на школьный.

— Воды можно еще? — тем же хриплым голосом попросил я.

— Конечно, сейчас принесу.

Мои мысли галопом понесли меня в новом направлении. Какой мост? Почему я здесь, а не на острове, и главное, где это — здесь? Вернулась медсестра, принесла стакан воды. Пить лежа было очень неудобно. С ее помощью мне удалось сесть на кровати и, обхватив стакан двумя руками, попить. Вода обжигала горло, стакан ушел почти в один глоток, и я понял, что хочу пить еще больше. Но на просьбу: «Можно ли еще?» — получил отрицательный ответ:

— Тебе нельзя много. Врач придет, назначит капельницу восстанавливающую, после нее и попьешь еще.

В этот момент дверь резко распахнулась, и в палату вбежала мама. Лицо мокрое от слез, но огромные глаза светятся радостью и счастьем. Обняв меня, она заплакала навзрыд, все сильнее сжимая «блудного сына» в своих объятиях.

— Осторожнее, пожалуйста, — сказала медсестра за ее спиной. — Он еще очень слаб.

Но ее слова не произвели должного эффекта, отпускать меня мама не собиралась. Тоже обняв ее, я, как мог, стал ее успокаивать: все в порядке, и мне уже хорошо. Оторвавшись от объятий, мама пристально посмотрела мне в глаза.

— Что же ты наделал! Как ты мог! Ты же знаешь, дороже тебя у меня нет никого. Я думала, что потеряла тебя… Жизнь сразу же остановилась. Да еще из-за такой ерунды. Подумаешь, экзамен завалил!

После этих слов мне стало вообще не по себе. Какой экзамен?

И мысли опять побежали, пытаясь выстроить логическую цепочку. Мама моя — это факт, я — это я, тоже вроде факт. Тогда почему мост? А экзамен и больница? Но другой вопрос волновал сейчас меня больше остальных: если меня нашла мама, значит, найдут и все, кто меня ищет. От властей не скрыться, из больничной палаты я могу прямиком отправиться на допросы. Решаюсь задать вопрос:

— Меня спрашивал кто?

— Конечно, все на улице волнуются и спрашивают, как ты? Друзья твои по очереди приходили, за тебя очень переживают.

— И все? Больше никто? — с нескрываемым волнением в голосе спросил я. Вдруг все же не нужен я им, и нет погони за мной людей в погонах?

— А кто тебя конкретно интересует? Отец сейчас приедет. Бабушка тоже.

Я старался кивать, но нужного ответа ее слова мне не дали.

— Мама, что со мной случилось? — решил я зайти с другого края и попробовать восстановить последовательность событий.

— Ты не помнишь, что ли? Плохо. — И она опять зарыдала, опустив голову.

— Помню. — Я поспешил ее успокоить, опять обняв и прижав к себе. — Но не все. Подробности слегка в тумане. Расскажи, пожалуйста.

— Хорошо. — Немного успокоившись, она начала:

— Семь, нет, уже почти восемь дней назад ты ушел сдавать вступительный экзамен в институт. Как мы потом выяснили, ты его завалил.

Господи, меня бросило в жар. Кажется, я перестал дышать. Я вспомнил тот день. Это было как будто в другой, уж точно не моей жизни. А как же друзья по шахматной школе, что с ними? А Соловки? А Гавриил?

В реальность вернул мамин голос, продолжавший рассказ:

— Следующие сведения о тебе мы узнали от милиционера и врача скорой помощи. С их слов, сынок, — и я опять увидел накатывающиеся слезы в ее глазах, — ты сначала стоял на мосту, а потом взял и прыгнул вниз. Хорошо, что недалеко от моста рынок был. И продавцы с того рынка твой «полет» увидели. Точнее, бабуля одна. Она позвала на помощь, остановила проезжающую мимо машину. Водитель тебя из реки и вытащил. А она не растерялась, скорую и милицию вызвала. Так что у тебя два спасителя.

В это время в палату вернулся доктор.

— Ну что, Михаил, поздравляю с возвращением, и вас, мадам, тоже.

— Спасибо большое, доктор! — не вставая с моей кровати, ответила мама.

— Вспомнил что? — поинтересовался доктор.

— Странно, но помню Соловки, — прохрипел я, — остров и море вокруг.

— Любопытно, — доктор приподнял очки, — продолжай.

— Помню остров каменистый. Помню, что пошел купаться, и вода холодная, а волны стали захлестывать сверху, сил не осталось, и начал тонуть. — Я пытался озвучить свои достаточно сумбурные воспоминания.

— А откуда ты знаешь, что это Соловки?

Но тут в разговор вмешалась мама:

— Я знаю, почему Соловки и море и почему это тебе привиделось. Ты забыл, наверное, за день до экзамена твой двоюродный дедушка Слава, что в Магадане живет, к нам в гости приезжал. И привез целый альбом с фотографиями, как он с друзьями был на Соловецких островах с рыбалкой и экскурсией. Красочный такой, не помнишь? Мы все его рассматривали за столом вечером.

Теперь я точно перестал понимать, что реальность, а что, возможно, было сном. Неужели это правда? Неужели все то, что произошло за эти годы, — только мой сон в коме? Нет. Так не бывает!

Врачу, видно, стали не очень интересны наши семейные подробности, и он откланялся, сославшись на необходимость обхода других пациентов.

Мы опять остались втроем. Медсестра так и не ушла, слушая нашу беседу, и мама продолжила рассказывать:

— Вот вчера всей гурьбой одноклассники твои приходили, правда, их быстро выгнали, больно уж они шумели. Первые дни отец и я сутками с тобой сидели, но потом доктор запретил. Даже с института мне звонили, сказали, что очень сочувствуют и что, когда ты придешь в себя, готовы создать комиссию и еще раз принять у тебя экзамен.

Я слушал и все дальше уходил в своих мыслях: нет, не могло все привидеться, слишком реальны были события, слишком много мелких деталей и переплетений. Жизненные ситуации, поступки, свершения и неудачи. Да даже последняя встреча, уже как мне теперь казалось из прошлого, с самим собой, пытающимся открыть мне глаза на истинные жизненные ценности. Но, с другой стороны, я же сейчас здесь…

И я продолжал слушать маму, ее голос успокаивал и настраивал на лучшее: не важно, что и как было, она рядом, а я живой, и значит, жизнь будет продолжаться. «История для историков, а нам бы пожить», — вспомнил я слова солдата, вышедшего живым из боя и записавшего их на папиросной пачке, которая хранится в нашем школьном музее. Да если разобраться, для меня та реальность точно хуже, чем эта, и я улыбнулся своей новой мысли. Кома так кома, вышел, и слава Богу. Планов громадье! Желание стать геологом возникло как-то само собой. А что? Совсем даже неплохо. А есть ли, интересно, среди геологов женщины? Ведь со спутницей веселее будет познавать красоты мира!