Михаил Марков – Другая жизнь (страница 14)
И если завершать наш бизнес, то делать это надо именно сейчас, пока не поздно. Судя по тем деньгам, что отложил я, у всех имеется в общей доле тысяч по сорок-пятьдесят еще «крепких» рублей. А это, считай, капитал. Может, все и к лучшему, продолжал витать я в облаках, сидя на стуле напротив учителя.
Но сбыться моим радужным мыслям не позволили. Все случилось почти мгновенно. Уже утром на всех наших складах, в торговых точках и в шахматной школе прошли обыски. Учителя и больше половины ребят арестовали. И даже Кешину коробку из чулана спасти не удалось, ее приобщили к вещественным доказательствам нашей деятельности. Из двадцати ребят не арестовали только меня и еще троих, не достигших 18 лет. Хотя за время следственного процесса меня и вызывали несколько раз вместе с родителями в местное отделение милиции, но так как в прямой деятельности я не участвовал, был на хорошем счету в школе и на вопросы милиции и родителей откровенно лгал, что ничего не знал и ходил играть в шахматы, от меня в скором времени вообще отстали. Ребят продержали на допросах почти неделю, а учителя так до суда и не отпустили. Состоявшийся через полтора месяца суд постановил: осудить по статье 154 УК РСФСР «Спекуляция» всех участников. И приговорил учителя к двум годам лишения свободы с конфискацией имущества, восемь ребят, торговавших непосредственно в палатках и на рынке, — к году заключения, остальным раздали условные сроки.
Итак, если подвести итог нашей деятельности, то лучше бы вообще ничего не начинали. Искалеченные судьбы и поломанные жизни в буквальном смысле. Даже те ребята, которые получили условные сроки, могли забыть об устройстве на нормальную работу или хотя бы о вменяемом отношении к ним со стороны общества. Довольно часто люди, наказанные государством, становились изгоями. А что я? У меня в подвале три бидона денег и открытая ненависть всех моих бывших друзей шахматистов, еще недавно называвших меня членом своей семьи. Сказать правду родителям, почему я перестал выходить на улицу и сижу целыми днями дома, или почему нам уже три раза били стекла в окнах, я, конечно, не мог, так же, как и снять с себя вину за случившееся. Приходившие мне в голову «оправдательные» мысли о том, что предпринимательство — это всегда риск и считать себя виновным во всем несправедливо, я считал проявлением слабости. В моем понимании слова «совет» и «ответственность» были неразделимы, а значит, и приговор мне — виновен. И все чаще я стал мысленно возвращаться к началу. Что я сделал не так? Почему все наперекосяк? Как нужно было поступить? Я же точно не хотел, чтоб так все вышло. Помню вечер спустя некоторое время после всех этих событий. Пришел отец с работы. Не раздеваясь, сел в прихожей. Глаза не поднимает, смотрит в точку. Сказал, что у него работы больше нет. И ночь бессонная. И как мы дальше будем жить? Никто не знает.
А я ведь знаю. И в тот момент я понял, что ошибся. На самом деле я не так хочу все изменить. Я не хочу только себе и семье. Я всем хочу! Чтоб вернулась счастливая спокойная жизнь, что была у нас в СССР до его развала.
И так мне горько стало на душе от своего прежнего эгоизма, от своей мелочности! От упущенной возможности исправить все для всех. Конечно, мне надо было все остановить, всю «перестройку», весь развал, предупредив тех, кто находится «наверху». Ведь если о страшных последствиях будут знать наш генеральный секретарь и партия, то они смогут все отменить. Вот с чего надо было начать! Сейчас уже поздно — процесс в разгаре. А вдруг не поздно? И можно попробовать все вернуть? А мне чего терять? Немного денег из бидона на билет, записку маме: «Я в деревню с дядей Вовой на три дня», тем более он звал меня позавчера. И вот я на вокзале возле касс.
Глава 4. Москва! Звонят колокола…
Без паспорта вариантов, кроме электрички, не было. Хоть за этот год я и вымахал и с виду походил на шестнадцатилетнего паренька с вечным своим «ежиком», и, как в прошлые мои тринадцать лет, под носом уже наметились усы, но по усам ведь билет не купишь. Ну, так тому и быть. Благо столица всего в четырехстах километрах от нас, а не с Дальнего Востока мне добираться. Всего два дня пути, пять пересадок, и я на Павелецком вокзале. Куда мне дальше? Наверное, в Кремль.
Значит, сразу же в метро. Сколько раз за свою жизнь, по очень крайней необходимости, спускался я туда, столько раз и жалел об этом. Подземные коридоры как будто забирали за проезд плату, гораздо большую, чем пара монет. Мне всегда виделось, что не «МЕТРО» должно быть написано при входе, а как у Данте: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Казалось, находясь внизу, становишься максимально близким к аду, и он успевает за время твоего нахождения там вытянуть все хорошее, оставляя внутри только пустоту. А побудь подольше, и пустота заполнится раздражительностью, злобой и теми мелкими грехами, которым проще всего просочиться сквозь земную твердь. Всегда идущая молча, огромная серая масса людей с какой-то угрюмой энергетикой раз за разом наводила на меня невероятное уныние. Бывая в этом подземелье, всегда пытаюсь выхватить лицо из толпы с еще не выжитыми эмоциями. Но чаще всего плата уже взята, и «сомнамбулы» с руками, крепко прижатыми вдоль тела, ровным строем плывут мимо, искренне не понимая, куда делся весь позитивный настрой и что именно день за днем высасывает из них радость.
Повезло. До нужного места совсем немного остановок, и вот я, спаситель мира, уже гордо шагаю по мостовой. Примерно за час пройдя всю зону для туристов, я дошел, как мне показалось, до центральных дверей.
Как мне попасть внутрь? Или хотя бы записаться на прием? Решив узнать необходимую мне информацию у постового милиционера, я получил обескураживающий ответ: «Никак». Ни по важному делу, ни по какому в Кремль меня не пустят. Туда можно попасть только по приглашению.
Ну вот и все. Приехали. Шансов пробежать мимо охраны никаких, да и куда бежать, если я даже не знаю, где он, кабинет Главного человека СССР. Но так быстро я не сдамся, не для того сюда приехал. Развернувшись, побрел в сторону от Кремля, решив перекусить в одном из летних кафетериев, стоящих прямо на площади, и все обдумать. Купив с десяток разных пирожных и большой молочный коктейль, сел за свободный столик. Мысли в голову не лезли, и я даже не мог представить, с чего начать строить планы, в голове — ни одной зацепки. В это время в кафе с шумом и криками завалила целая копна детей разного возраста, сопровождаемая тремя женщинами. Очень быстро они заняли все столы и принялись уплетать купленные им сладости. Взрослые же расположились недалеко от меня и, воодушевленно беседуя, пили кофе. Краем уха я услышал их разговор и в очередной раз убедился, что все наши действия взаимосвязаны и нет в нашей жизни случайностей. Они говорили сначала об обстановке в Кремле, и я вслушивался, пытаясь найти хоть маленькую зацепку к тому, как мне самому попасть туда. Но полезной для меня информации пока не было никакой. Они говорили о красивых палатах и картинах, коврах и статуях, а потом начали обсуждать наряд Раисы Максимовны, и я понял, что они встречались в Кремле с женой Генерального секретаря КПСС, то есть с «первой леди», как называли таких женщин в капиталистических странах. Им было очень интересно, в каком платье она приедет завтра к ним в интернат посмотреть на изменения, произошедшие после того, как она взяла над ним шефство. Дальше разговор пошел о том, много ли будет репортеров и успеет ли какой-то Федорович докрасить кусок стены в коридоре, но я уже слушал вполуха. Вот мой шанс! Мне не нужно проникать в строго охраняемый Кремль. Я встречусь завтра с «первой леди», а уж она организует встречу с Главным, поняв всю важность информации. Осталось только проследить за группой детей, доехав до их интерната. Это оказалось самой простой частью моего нового плана. Даже не пришлось прятаться по дороге, все настолько сильно находились под впечатлением от встречи и экскурсии, что я шел рядом с ними, и никто не обращал на меня внимания. На метро — почти конечная станция, и еще семь остановок на троллейбусе. Проводив всех до забора интерната, я наблюдал, как ребята дружной гурьбой зашли в новое, с белоснежными колоннами здание, так не похожее на захолустный барак интерната в нашем городе, куда мы с мамой отвозили лишние игрушки, собранные всей нашей улицей. Чуть поодаль от основного здания я заметил хозяйственные постройки и, недолго думая, перемахнул через забор и направился к ним. Вторая проверенная мною дверь оказалась незакрытой. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что по-прежнему никому не нужен, я зашел внутрь. Это оказалось просторное помещение, служащее котельной и, судя по тишине, отключенной на лето. В дальнем углу было что-то, напоминающее стеллажи. Я залез на один из них и почти сразу заснул, положив под голову вместо подушки картонную коробку. Проснулся я, когда лучи солнца уже начали пробиваться сквозь щели в деревянной стене. Спрыгнув со своей импровизированной кровати, я поправил одежду и пошел к выходу. Во дворе меня ожидал «сюрприз» в образе мужика в синем, видавшем виды халате и кепке из свернутой газеты. Занятие у него было философское. Он красил уличную лавку. А философским это занятие было, по мнению нашего учителя труда, потому что простые работы не заставляют голову напрягаться, а значит, она свободна для мудрых мыслей. Но в данный момент этот «философ» мог стать реальной преградой на пути всеобщего блага. Тем более что он заметил меня.