Михаил Марков – Другая жизнь (страница 12)

Примерно через пять дней после выезда наших товарищей тренер собрал нас в зале и сообщил:

— Ребята отзвонились. Добрались без происшествий. Других подробностей пока нет. Будем ждать следующего звонка.

Еще через два дня появилось новое известие. Бабушка Алексея познакомила внука с таможенником, живущим этажом ниже в их доме. И тот согласился за тысячу рублей организовать встречу с польским товарищем. Все это со стороны мне стало напоминать шпионский роман: разведчики, пароли, явки и тайные встречи. А в адрес ребят хотелось сказать только словами Горького: «Безумству храбрых поем мы песню». Но, как выяснилось позднее, я знал только внешнюю сторону бизнеса. Какие страсти кипят внутри, стало раскрываться только тогда, когда мы полностью окунулись в этот процесс. Машина вернулась домой, заполненная на четверть блоками с сигаретами и жвачками, потому что у нашего «менялы» был только этот товар. Но он заверил, что в следующий раз достанет все, что нужно, и будет нас ждать. Если подвести итог поездки в деньгах, что получалось, что пятнадцать тонн металлолома мы продали почти за сто тысяч рублей. И это при условии, что наш новый товар разошелся всего за неделю. К этому можно было добавить только одно: металла вокруг было еще столько, что голова начала кружиться у всех. Мы сделали в шахматной школе красивый ремонт, купили еще один грузовик и, с учетом даже снизившейся прибыли от бытовых приборов, опять выдали из прибыли по десять тысяч рублей каждому, но уже всего лишь за один месяц. И в подвале у меня стало два закопанных бидона. Родителям я отдавал по двести рублей в месяц, якобы устроившись в шахматную школу помощником бухгалтера. Умнее версии не нашлось. Но при папиной зарплате в триста для семьи это стало хорошей прибавкой. И плюс всем понравилось, что я, еще учась в школе, осваивал нужную профессию. Дед даже расщедрился и передал тренеру и бухгалтеру по три литра лучшего домашнего вина. Я, естественно, не стал ему рассказывать про сухой закон в шахматной школе и отдал подарок физруку, принявшему его с особой радостью.

Новую партию металла мы собрали за десять дней. И опять, практически без срывов, машина вернулась через неделю, полная сигарет и жвачки. К этому времени заказов на этот товар у нас было больше, чем его пришло. И мы все продали за день, не сгружая товар на склад, развозили его по магазинам на нашем грузовике. Так в подвале появился третий бидон с деньгами. Но все хорошее, как правило, рано или поздно заканчивается. Впрочем, эти качели двигаются в обе стороны. Темная полоса, если она приходит, тоже когда-то заканчивается, правда, как говорят юмористы, не всегда в этой жизни, чаще — в следующей. Но в нашем случае все складывалось неприлично гладко, и вот настал тот день, когда все произошло.

У учителя умер любимый хомяк. Может быть, его никогда и не было. Но он попытался взять на себя весь удар от спешащих к ребятам неприятностей, хотя вечно живущих хомяков я не встречал, и будем считать, что просто подошло его время. А вот понимание, что сейчас вы ждали неминуемо плохой развязки и она, конечно же, будет, но чуть позже, совсем не радует. И это происходит только потому, что мы по своей человеческой сущности даже в мыслях не можем радоваться безоблачному настоящему, нам обязательно должно мешать это делать ожидание неизбежной «клоаки». Но вернемся к реальным неприятностям. Дорожка вниз началась с письма: «Директору кооператива, Альберту Станиславовичу, нужно явиться к 8 утра…», и дальше указывался номер кабинета местного отделения РОВД.

Это письмо мы нашли на его столе на второй день, когда он не пришел в школу. Человек он был одинокий, жил недалеко от школы, и мы сразу решили проверить, не дома ли он, естественно, надеясь на лучшее в виде банального гриппа. Дверь нам никто не открыл, и следующей точкой наших поисков стало местное отделение милиции. Дежурный, узнав, кто мы и по какому вопросу пришли, сказал, чтобы мы ждали в коридоре и не уходили. Через десять минут к нам спустился, как он сам представился, старший следователь Иванов и приказал идти за ним. Мы и пошли, пятеро ребят, включая меня. Остальные наши были заняты согласно обычному распорядку дня. Следователь привел в довольно большой кабинет и, предупредив, что через пять минут вернется, вышел. Мы все находились в растерянности и не понимали, что происходит и почему. Я собрал всех в кружок и как можно тише проговорил:

— Ребята, случилось что-то нехорошее. Скорее всего, учителя арестовали, иначе нам дежурный сказал бы, что нет его, мол, и отправил бы искать его в другом месте. А если все так плохо, значит, нам нужно ничем не скомпрометировать себя и учителя. И говорить надо всем одно и то же: приходим, тренируемся в шахматы играть и ничего не знаем. За шахматы нас в тюрьму не посадят, а дальше видно будет.

Все покивали и стали ждать следователя. Он вернулся с пачкой белой бумаги и ручками.

— Двигайте свои стулья к столу и пишите, — обратился он к нам, раздавая «инвентарь». — Вверху фамилию, имя, отчество, домашний адрес и номер школы или название вуза.

Мы стали исправно выводить свои данные.

— Написали?

Мы подтвердили это, и он продолжил:

— Ниже — объяснительная. Я такой-то, знаю учителя Власова Альберта Станиславовича с такого-то времени. И дальше в произвольной форме пишем сочинение о том, чем он и вы занимаетесь. Или лучше называть его шефом?

На удивление, все произошло, как в хорошем фильме про шпионов. Никто из ребят не обратил внимания на явную провокацию со стороны следователя. Все усердно выводили свои каракули, уткнувшись в бумагу. Я тоже старался не поднимать головы. К тому же из нашей компании, наверное, ввиду возраста, интереса у следователя к себе я вообще не наблюдал. Он все время, пока мы писали, ходил вокруг стола и заглядывал через наши спины. Минут через пять все уже сдавали свои «сочинения», и по его недовольной физиономии стало ясно, что этого он не ожидал. Прочитав при нас «объяснительные», следователь начал кричать прямо в лицо одному из нас, что брехня это все и он знает, что не в шахматы мы играем, а спекулируем народным имуществом и незаконно богатеем в то время, когда страна держит оборону от нападок западных империалистов., что честные люди у станков работают, а мы хотим на чужом горбу в рай попасть. Слюна летела во все стороны у защитника народного имущества. Мне никогда не доводилось так близко слышать пламенные патриотичные выступления. Что-то похожее звучало с трибун на первомайской демонстрации, но расстояние от ораторов до участников шествия было приличное, и слова не действовали так эмоционально. Сначала мне стало стыдно от этих праведных речей, захотелось выскочить вперед и рассказать, что это я виноват в расхищении и обогащении. Но то ли следователь переборщил с назиданием, то ли я вспомнил момент, когда в 93-м году отца, возвращавшегося после работы с получкой, остановил автомобиль патрульной службы, в простонародье «бобик», и после проверки документов и первичного обыска на подозрение в бандитизме ему отбили дубинкой почки и отобрали кровно заработанные деньги. Понятно было, что вся страна — в перестроечных руинах, и каждый выживал, как мог. И милиции в те годы с задержкой платили копейки, а семьи кормить надо. Но обирать трудяг, отнимая последнее?! Короче, действия милиции тогда характеризовали ее с весьма неприглядной стороны и вызывали ненависть у обычного люда. И если в советские годы к профессии милиционера относились с глубоким уважением, например, участковый в частном секторе был желанным гостем в любом доме, и к нему всегда, как к учителю, обращались только по имени-отчеству, то в 90-е всех милиционеров стали пренебрежительно называть «ментами». Вот и сейчас я сразу представил этого следователя с дубинкой, полосующего моего отца, преследуя свои интересы и прикрываясь данной ему властью. Все, закончился патриотизм! Вместе со страной улетучился. Вволю накричавшись, следователь вышел, приказав всем сидеть и ждать его. Мы — молчали, опустив головы. Желания смотреть друг на друга тоже не было. Но иногда я чувствовал косые взгляды ребят в мою сторону, но тогда я еще верил: мы одна команда, и все образуется. Примерно через два часа ожидания за нами пришел дежурный, который встречал нас у входа.

— За мной!

Глаза в пол, затылок в затылок. Мы шли, как на расстрел. Но, к нашему удивлению, он проводил нас до выхода и сказал: «Проваливайте!» Не веря своему счастью, мы рванули из отделения, как спринтеры на Олимпиаде. И только забежав за соседнее здание, остановились. На лицах — паника, на лбу — пот, группа психов, по-другому не скажешь.

— Что делать теперь будем? — вопрос прозвучал от одного, но интересовал всех. И я, опять взяв инициативу на себя, предложил:

— Надо предупредить остальных и до возвращения учителя прекратить все действия. Мы ученики шахматной школы, и не более того. А то, что учитель невиновен, мы с вами знаем. Значит, и его, как и нас, скоро отпустят. Кто куда? — Ребята быстро распределили между собой направления. — Ну, все, погнали.

И мы побежали каждый по намеченному адресу: кто на рынки, кто на склад, кто в палатку на площадь. Общий сбор назначили на восемь вечера в шахматной школе. Как-то у всех одновременно пропало желание называть ее штабом.