Михаил Любимов – Детектив и политика, выпуск №1(5) 1990 (страница 2)
— А ты не помнишь, как мы под конец поехали на Ордынку? Сколько там было человек?
— Не помню. Ей-богу, не помню. Это что ж, мы брали выпить?
— Я, — ответил Шувалов.
Некоторое время друзья шли молча. Затем Зуев громко вздохнул и сказал:
— Ладно, бери по пять. Не домой же мне их тащить.
Шувалов остановился, достал бумажник и расплатился с Зуевым. Затем он ухватил покрепче картины, и они продолжили путь.
Зуев повеселел. Ветер дул в спину, руки можно было засунуть в карманы, в одном из которых лежали две непочатые пятерки, а впереди был целый день.
— Может, на Ордынку заглянем? — предложил Зуев.
— Давай, — ответил Шувалов. — Оставлю пока там это барахло. Не хочется домой ехать.
— Мне бы только на работу заскочить на пять минут, — сказал Зуев. — Два дня уже не был.
— Потом заскочишь, — ответил Шувалов.
Они вышли на перекресток и почти сразу остановили такси.
Дверь им открыла Галя — хозяйка квартиры, женщина лет сорока. Когда-то, видно, она была красавицей, но последние несколько лет вела неправильный образ жизни и сильно сдала. Кожа ее сделалась дряблой, глаза и волосы потускнели, а формы опустились вниз и при ходьбе как-то развязно подпрыгивали.
Галя ответила на приветствие, брезгливо осмотрела гостей с ног до головы и сказала:
— Ну входите, коль пришли. Только вытирайте ноги.
Зуев и Шувалов старательно вытерли обувь о грязную тряпку и прошли в комнату. Здесь их встретили дружным "ну-у-у-у". За столом, между наглухо зашторенным окном и чудной изразцовой печью, сидели трое: молодой художник Кука — студент Суриковского института и две его подружки. Обе работали натурщицами в стенах того же Суриковского.
Кука широким жестом пригласил вошедших за стол, на котором в аппетитном, слегка свинском беспорядке лежали чуть тронутые закуски в прозрачных промасленных бумагах, стояли большие бутылки с красным вином урожая надвигающейся зимы и граненые стаканы.
Не вставая, девочки начали двигать, стулья поближе к Куке, освобождая застольное пространство для гостей.
Зуев сел на стул, ловко подставленный ему сзади Галей, взял в руку наполовину наполненный стакан вина, извинился перед владелицей стакана и лихо выпил. Ему нестройно похлопали. Кука передал через стол рассыпчатого окушка горячего копчения, а одна из девиц, та, что сидела ближе к Зуеву, положила ему в рот кусочек ветчины. А Шувалов тем временем как неприкаянный бродил по комнате, не зная, куда поставить приобретенные произведения живописи. Он слышал, как Зуев булькнул горлом, глотая вино, и сам мечтал поскорее принять участие в празднике души, но бросить картины где попало значило лишиться их. Шувалов был опытным человеком и завсегдатаем этого гостеприимного дома. Он знал, что через час-другой сюда нагрянут друзья Куки, а с ними и подруги. Комната превратится в танцплощадку… Да какую там танцплощадку! На танцплощадках девушки не танцуют в таком виде, не топчут картины каблучками, а юноши не ломают мебель и не швыряют под хорошенькие топающие ножки все, что оказалось под руками.
— Чего это ты там никак не можешь спрятать? — обратился Кука к Шувалову.
— Да, — отмахнулся Шувалов, — лубок. Вон, у Сашки купил.
— Ну так покажи, оценим. — Кука важно поднялся со стула, но остался стоять на месте.
— Да лубок немецкий, ерунда, — ответил Шувалов, но картины все же расставил у стены.
— М-м-м, — восхищенно промычал Кука, разглядывая холсты. Он еще поцокал языком, закрыл один глаз, затем козырьком приложил ладонь к другому и, удовлетворившись, сел.
— И за сколько? — равнодушно спросил Кука.
— Паук, — ответил за друга Зуев, — по пять рублей за штуку.
— Не продавал бы, — огрызнулся Шувалов.
— По четвертному хочешь? — предложил Кука, пережевывая кусок рыбы. — Или да, или нет. Торговаться не буду.
— Давай, — тут же согласился Шувалов, а Зуев обиженно заморгал, посмотрел на своего друга и сказал:
— И не стыдно тебе — при мне, на мне же наживаешься?
Шувалов промолчал. Он лишь замотал головой, будто уронил что-то на пол, а Кука, порывшись в карманах, бросил на стол две фиолетовые купюры. Забрав одну из них, Шувалов потребовал у Зуева пятерку. Сообразив в чем дело, Зуев охотно отдал ему одну из тех, что совсем недавно получил от него же.
Все повеселели как-то разом. Зуев от того, что получил добавку. Шувалов — что заработал и избавился от громоздких картин. Кука чувствовал себя и лихим купцом, и в перспективе владельцем бесценной коллекции живописи, и, что самое главное, тонким знатоком. А девочки радовались тому, что скучное отступление закончилось и можно опять выпить и поболтать о чем-нибудь земном. Радовалась и хозяйка дома. Она убедилась, что у всех присутствующих в данный момент есть деньги.
Галя никогда не выворачивала карманов у пьяных гостей и не выпрашивала на жизнь, которая дорожала год от году. Ей давали и так. Сказать, что Галя прирабатывала проституцией, значило бы оклеветать хозяйку дома. Спать она, конечно, спала с желающими, но денег за это не требовала. Галя брала их как единовременную помощь. Кто даст. И давали, и любили ее, несмотря на то что она была много старше некоторых своих любовников. Это обстоятельство мало кого смущало. Как однажды выразился Кука: "Старых и страшных женщин не бывает. Бывает мало водки". Именно на справедливости этого афоризма и необыкновенном Галином гостеприимстве и держалось благосостояние дома.
Как и полагается, сделку сейчас же обмыли.
Третий час длилось застолье. Все уже порядочно захмелели. Шувалов пересказывал Гале какой-то немыслимый эпизод из своей жизни. Одна из девочек вертела головой, а другая героически боролась со сном. Кука с Зуевым спорили о политике, и делали это так, как умеют это делать только пьяные или сильно скучающие люди. Собственно, спорили они о том, нужны ли государственные правители, а если нужны, то какие. Кука, положив два кулака на стол, очень твердо внушал Зуеву, что нужны, и лучше, если это будет не президент, а царь-батюшка.
Зуев же нервно вскрикивал:
— Нет! Нет-нет-нет! — Хватался за пустой стакан, недоумевающе заглядывал в него и ставил на место. — Нет! — кричал он. — К черту всех этих дармоедов. Есть один закон: захотел поесть — поработай. И не важно, чем ты работал: головой, руками или… — Зуев мельком взглянул на Галю и добавил: — Еще чем-нибудь. Важно, что твой товар имеет спрос. И никакие цари и президенты здесь не нужны!
Этот незамысловатый и старый как мир спор был прерван звонком в дверь. Хозяйка дома с презрительной миной встала и пошла открывать. Сидевшие за столом в ожидании замолчали. Открыла глаза девочка, боровшаяся со сном, и, когда в комнату вошли два молодых человека, все одновременно выдохнули: "Ну-у-у-у".
— Вот, я тебе говорил, — сразу затараторил один из молодых людей. — Я тебе говорил, что здесь уже пьют. А ты не верил. — Он бросил красивую широкополую шляпу на кровать, а плащ повесил на руку хозяйке. — А мы идем мимо винного, — продолжил гость, — народу никого. Ну, думаю, коль никого, надо взять. Ну, взяли, стоим, думаем, где выпить. Ну, думаю, здесь-то пьют небось. И точно, не ошибся. — Говоря все это, гость пожимал руки старым знакомым. Затем он представился девочкам, назвавшись Леней. После этого Леня приподнял одну из девочек над стулом, сел, а ее посадил к себе на колени.
— Ну, наливай, наливай, — торопил он Куку. — На улице-то, видишь, что делается? И не пьешь — захочется.
Опять задвигали стульями. Галя принесла маленькую скамеечку для друга Лени, а тот не торопясь, как бы желая произвести на собравшихся приятное впечатление, одну за другой выставил на стол восемь здоровенных бутылок с блеклыми розовыми этикетками.
Разговор за столом оживился. Леня очень забавно и непринужденно нёс какую-то околесицу. При этом он все время хватал девочек за колени и обеих звал Нюшками.
Кука к тому времени уже начал терять свою чопорность. Она слетала с него, как шелуха. Вначале изменилось выражение лица, затем поза, в разговоре появились непривычные для него интонации. Кука простел на глазах, но оценить это было некому. Вместе с ним преображались и все остальные. Щуплый Шувалов сделался вдруг могучим. Глядя на него, можно было подумать, что он пьет не вино, а живую воду и готовится выйти на помост к штанге. Девочки вконец поглупели, хозяйка дома сделалась царственно надменной, а Зуев, истерически выпрыгнув из-за стола, вдруг промямлил:
— Кто понял, что скорбь проистекает от привязанности, удаляется в пустыню, подобно носорогу. — После этого, держась за печку, он добрался до кровати и рухнул на нее обутый и одетый, как солдат на передовой.
Зуев не сразу уснул. Лежа с закрытыми глазами, он прислушивался к разговору, но ровным счетом ничего не понимал. Голоса сливались и наподобие шума прибоя убаюкивали Зуева. А редкие вскрики и громко сказанные отдельные слова ничего не говорили Зуеву. Смысл их был таинствен и неузнаваем, как арабское письмо.
Через некоторое время в доме появился еще один гость. Зуев открыл глаза и попытался разглядеть вошедшего, но вместо человека увидел темное расплывчатое пятно.
Затем поднялся шум, и того человека вытолкали за дверь. Кто-то крикнул: "Бросьте ему его рыбу" — и после этого действительно раздался скрип открываемой форточки и дружный хохот.