Михаил Логинов – Эликсир для избранных (страница 53)
– Послушайте, Кончак, бросайте эти ваши буржуазные штучки! Законно – незаконно… Вам за это ничего не будет!
– Но кто он?
– Он? Враг народа, приговоренный за свою контрреволюционную деятельность советским судом к высшей мере наказания. Его…
Петухов быстро взглянул на часы.
– …Его должны были расстрелять почти сутки назад. Так что формально он уже мертв. Пусть напоследок послужит делу пролетарской диктатуры.
– Нет, я не могу…
– Прекратите, Кончак! – прошипел Петухов. – Вы меня что, не понимаете? Я же говорю: в ваших интересах… Знаете, меня тут некоторые товарищи в управлении спрашивали: а наш ли этот Кончак? А я им говорил: наш! Наш в доску! Ценный кадр! Так что давайте без фокусов и этих… интеллигентских всхлипов.
Кончак молчал.
– Я зову наших гостей, – прошептал Петухов и быстро вышел из комнаты.
Кончак медленно повернулся и направился к вешалке. Надел халат и застегнул его на все пуговицы.
Тут дверь в комнату открылась, и вошли трое – начальник токсикологической лаборатории Георгий Майоранский в штатском костюме и двое в форме. Их Кончак не знал. За гостями следовал Петухов. От его развязности не осталось и следа, он был воплощенная почтительность.
– Товарищи! – обратился он к вновь прибывшим. – Это – наш главный специалист по вопросам особых органопрепаратов – товарищ Кончак. Он, значит, нам сейчас продемонстрирует…
Кончак подошел к стоявшему у стены шкафу со стеклянной дверцей и достал оттуда шприц, флакон с препаратом, спирт и вату. На деревянных ногах подошел к столу и снова взглянул на обреченного мужчину. Больше всего на свете Борис боялся, что тот начнет кричать. Но мужчина молчал и только неотрывно смотрел на Кончака.
– Как вас зовут? – вдруг спросил Борис.
– Иван Арнольдович, – тихо ответил человек на столе.
– Не волнуйтесь, Иван Арнольдович, – сказал Кончак. – Я сделаю вам укол, это не больно.
Мужчина не ответил. Кончак закатал рукав его пижамы и протер предплечье ваткой, смоченной в спирте. «Хотя зачем? – подумал он. – Этот человек все равно сейчас умрет…» Укол он сделал быстро и легко.
Начальник лаборатории Майоранский сделал шаг вперед и негромко спросил Кончака:
– Сколько ему осталось?
«Зачем он при нем?» – внутренне сжался Кончак.
– Двадцать минут, не более.
…К себе в Даев переулок Кончак добрался, когда была уже глубокая ночь. Он прошел через ворота во двор и остановился у входа в подъезд. Взялся за ручку и вдруг… захохотал. Он смеялся и не мог, не мог остановиться.
– Что с вами, товарищ? – раздался у него за спиной голос.
Кончак обернулся, продолжая смеяться. Перед ним стоял незнакомый мужик, по виду простой работяга – в кепке, пиджаке и косоворотке.
– Извините! Извините, товарищ! – проговорил Кончак, давясь смехом. – Все в порядке! Просто… понимаете… Кроликов ей жалко!
Спустя пару дней я сидел в кухне на Новинском и завтракал. Катька положила мне в тарелку яичницы с колбасой и сыром и села за стол, положив голову на сплетенные пальцы рук.
– Н-да… То, что ты рассказываешь, очень интересно, – задумчиво произнесла она. – И ведь все это было у нас под носом… Все эти книги стояли на полках, надо было только взять их и прочитать.
– Ну, часть этих книг некоторые пытались запихнуть на чердак, – заметил я, накалывая на вилку кусочек колбасы, – но в целом ты права – надо было просто прочитать.
– Так, значит, ты считаешь, что прадед изобрел что-то вроде технологии двойного назначения.
Я прожевал кусок яичницы и глотнул кофе.
– Возможно…
– Что же, многое теперь становится понятным, например, почему после смерти прадеда мы не слышали о лизатотерапии.
– И почему бабушка Ариадна Павловна ушла из науки. После такого реприманда заниматься лизатотерапией в СССР не могла даже дочь академика Заблудовского. Не исключено, кстати, что с этим связан и ее разрыв с загадочным Кончаком…
– Слушай, а почему именно лизаты? Почему врачи на суде не признались, что отравили Менжинского ядом кураре?
– Вот это – хороший вопрос. Не знаю. Возможно, просто случайность. А может быть… Нет, не знаю…
Несколько секунд мы молчали.
– Слышь, Кать, теперь, когда мы ответили на некоторые старые вопросы, у меня возник новый, – медленно проговорил я.
– Какой же?
– Почему нас не тронули?
– Ты на что намекаешь?
– Да ни на что… Но ведь всех, кто был к этому хоть как-то причастен, ликвидировали! Левина, Казакова, Ходоровского, Виноградова…
– Может быть, мама права, когда говорит, что прадед просто вовремя умер? Нет человека – нет дела.
– Может быть… Но, как думаешь, он знал?
– Знал что? Мы ведь не уверены в том, что убийства были… Это ведь Вышинский так говорил!
– М-да… ты права. Но в итоге выходит, что «мертвая вода» победила «живую»?
– Выходит, что да. А ведь из этого могло получиться что-то интересное, правда?
– Наверное.
– Слушай, ну почему в нашей стране все всегда так криво, а?
– Это риторический вопрос.
– Ну и что ты теперь будешь со всем этим делать?
– В смысле?
– Ну, тебе же надо статью написать… Вот так все прямо и расскажешь?
– Я об этом пока не думал…
– Хочешь еще яичницы?
– Нет, спасибо. Было очень вкусно.
Расставшись с Катей, я спустился во двор. На улице было холодно. Я спал всего несколько часов и от этого чувствовал себя каким-то оглушенным. Что было делать? Поехать на работу и заснуть там, сидя в кресле? Или вернуться домой и вздремнуть пару часов? Я поежился, засунул руки поглубже в карманы куртки и огляделся. Во дворе было пусто, только вдоль выезда на Садовое кольцо по направлению к дому ковыляла какая-то старушка. В руках у нее было два пластиковых пакета. Видимо, с продуктами. Вглядевшись повнимательнее, я понял, что старушка – не кто иная, как Альбина Антоновна Беклемишева, мама моего друга Антона. Я не был уверен, что хочу с ней разговаривать. Не то чтобы я что-то имел против нее, нет. Просто не хотелось с ней разговаривать в это хмурое утро, и все. Сначала она меня не узнает, и я буду долго объяснять ей, кто я такой. Потом она меня вспомнит и начнет ахать и охать и задавать мне всякие глупые вопросы про мою жизнь и работу, а потом заведет какую-нибудь бесконечную историю про то, что кто-то хочет отобрать детскую площадку во дворе и построить там парковку. Или станет жаловаться на каких-нибудь зловредных соседей, которые недавно купили в доме квартиру и теперь каждый день долбят стены. Я буду слушать весь этот поток сознания и вежливо кивать, не смея прервать пожилую женщину. Очень пожилую. Сколько ей лет, кстати? Под девяносто, наверное. Зрение у нее уже ни к черту. И вряд ли она успела заметить меня, поэтому если я сейчас повернусь и пойду в противоположную сторону, в глубь двора, то смогу избежать встречи с ветераном труда и при этом никого не обидеть. И я уже собрался так и сделать, но тут случилась авария. Старушка Беклемишева, преодолевшая уже примерно половину расстояния от улицы до подъезда, вдруг как-то неловко запнулась и растянулась на земле. Пакеты выпали у нее из рук, и из них во все стороны покатились яблоки и творожки «Агуша». «Господи! Только бы она ничего себе не сломала», – взмолился я и ринулся на помощь старухе.
– Альбина Антоновна! Альбина Антоновна! – заорал я, подбегая к ней. – С вами все в порядке?
Кричал я не столько от того, что был взволнован, сколько из опасений, что она еще и глухая.
– Ой… ой… – стонала Беклемишева.
Я аккуратно взял женщину под мышки и поставил ее на ноги.
– Альбина Антоновна, вы не ушиблись? – продолжал допытываться я.
Но Беклемишева, видимо, не могла так быстро включиться в беседу и только без конца повторяла свое «ой». Я осторожно отпустил ее, желая убедиться, что она может стоять без посторонней помощи. Опыт дал удовлетворительные результаты. Беклемишева стояла, слегка скрючившись, но вполне устойчиво. Ноги вроде были целы. Я осторожно подергал ее за кисти рук. Вроде тоже ничего… Отряхнул испачканный в пыли плащ.
– Вы целы?