Михаил Липарк – Касание Воды (страница 47)

— Ноэми, — смело проговорила чародейка.

Мужчина открыл глаза и замер в исступлении. Ноэми не была уверена, но ей показалось, что конунг задрожал всем телом. Он не шевелился. Лицо его побледнело, а во взгляде заплескалась нежность, которой старый воин не проявлял с тех самых пор, когда в последний раз смотрел на Эстараду.

Он вскочил с трона так, что седалище опрокинулось назад. Но, не простояв и нескольких мгновений, рухнул вперед, скатившись с пьедестала и распластавшись по полу.

Чародейка подбежала, чтобы помочь ему подняться, а он, вместо того чтобы взять Ноэми за руку, схватил ее за шею.

— Дочь.

Он смотрел в васильковые глаза, стараясь сдержать слезы, но его лицо все равно корчилось от конвульсий. Конунг ослабил объятья, понимая, что волшебница не пытается бежать, и принялся разглядывать каждую черту ее лица.

— Ты так похожа на свою мать, — наконец смог произнести он.

— Которой ты позволил умереть ради того, чтобы сейчас сидеть в этом замке, — холодно произнесла чародейка, давая отцу понять, что пришла за объяснениями.

***

Конунг наваливался на спинку своего трона во главе обеденного стола, Ноэми сидела недалеко, отрывая куски мяса от жареного поросенка и бросая их своему псу.

— Мне так много нужно тебе рассказать, — проговорил Искрад, не отводя взгляда от дочери. — Слава Грому, что ты вернулась в родной дом. Теперь трон Холденфелла в надежных руках.

— Нет, — категорично заявила волшебница. — Я здесь не за тем. Это не моя судьба.

— Не горячись, Ноэми. Спустя столько лет я вовсе не собираюсь быть тебе тем отцом, что обычно бывают у маленьких девочек. Ты взрослая женщина, и я знаю, что опоздал. Позволь лишь стать твоей поддержкой и человеком, который может рассказать твое прошлое и прошлое твоей семьи.

— Прошлого не вернуть. К чему устраивать пышные похороны тому, кто в них не нуждается?

— Я вижу, как ты смотришь на меня, — конунг раздосадованно покачал головой. — Знаешь, раньше я думал, что «всему свое время» — фраза для неудачников и трусов. Что человек сам кузнец своей судьбы и волен писать историю так, как ему заблагорассудится. Но мой последний бой закончился тем, что мне сломали позвоночник и теперь я не могу встать с этого треклятого трона. Боги смеются надо мной за то, что я не смог вовремя остановиться, желая укрепить свою власть. Но сейчас я отдал бы этот чертов трон, замок и все, что у меня есть, ради возможности вновь сесть на коня и проскакать по берегу. Поэтому благодари Грома за нашу встречу, ведь плюнуть ему в лицо причину можно найти всегда. Просто побудь моей гостьей.

В зале наступила тишина, изредка перебиваемая стуком молота о наковальню с внутреннего двора. Иногда ржали кони, кто-то кому-то выкрикивал какие-то указания, но в целом было тихо.

От некоторой неловкости, в которой чародейка сама себе не признавалась, а от этого казалась еще более грубой, взгляд Ноэми постоянно бегал по помещению, оглядывая чучела голов животных на стенах, увешенных еще и огромными медвежьими шкурами, резные сундуки, мерцающие на солнце золотыми узорами, и потом снова возвращался на стол перед собой в надежде разглядеть там что-то новое, но был вынужден вновь перескакивать на очаг.

— Я хотел найти тебя…

— Почему ты позволил матери умереть? — жестоким тоном перебила конунга Ноэми, не сдержав цунами, бушующего у нее в глазах. — Да, я считаю, что ты виноват в ее гибели. Я не для того проделала этот долгий путь, чтобы щадить тебя теперь своими вопросами.

Конунг понимающе кивнул.

— Ты имеешь право задавать любые вопросы тому, кто дал тебе жизнь, Ноэми. Ты думаешь, что я не спас Эстараду? Напрасно. Если бы у меня была хотя бы малейшая возможность отдать свою жизнь за нее, я бы сделал это не раздумывая. Но дело в том, что и твоя мать была готова отдать свою жизнь за нас с тобой. Просто в день ее смерти Грому было угодно отпустить в иной мир мою жену, а не меня.

И Искрад рассказал дочери все подробности того злосчастного вечера, когда она лишилась семьи, начав рассказ с того момента, как они бежали с Эстарадой в Амарилиз. Конунг не притронулся к еде ни разу за весь вечер. А пил лишь тогда, когда совсем не мог говорить от сухости, что брала за горло.

— Я загнал свою лошадь, чтобы не допустить этого исхода, но все равно опоздал, — заканчивал свой рассказ конунг. — Да, я мог погибнуть вместе с Эстарадой, но тогда бы и память о ней навсегда исчезла. А пока я жив, жива и твоя мать.

Ноэми задумалась и спустя некоторое время спросила:

— А я? Не подумай, что мне действительно есть дело до отцовской любви, но все же мне интересно, почему отец может оставить родную дочь?

— Так было безопасно. Защитники из Инквизиции искали дитя конунга и чародейки, и ты была их последней целью на севере до того, как в Холденфелле будет покончено с магией раз и навсегда. Я долго прятал тебя, поручив своему верному другу охранять наследницу своего рода. Но и там паладины отыскали бедную девочку. Когда я узнал, что Йарок мертв и что тебя не нашли в хижине, я решил, что руки защитников все-таки добились своей цели. Ты была мертва для меня до сегодняшнего дня, Ноэми. Я не мог гоняться за призраком.

Ноэми подошла к окну. С высоты башни открывался великолепный вид на город, за его пределы и на внутренний двор.

— На том столбе сожгли мать?

— Это он.

— Тогда мне не нужно объяснять, какая участь ждет и меня в конце.

— Я не допущу этого, — изменившимся тоном настоящего северного воина отрезал конунг.

Ноэми не ответила, она глядела, как волны Рваного Моря облизывают берег суши.

— Так что же привело тебя на север, если не наследство? — вдруг вернулся в разговор Искрад, отпустив печальные мысли об Эстараде.

— Мне поведал всю правду тот, кто нашел меня совсем маленькой в Туурине. Но когда я отправлялась сюда, то я еще не решила, хочу ли увидеть тебя. Меня торопили другие дела, не спрашивая моего личного мнения. Чтобы рассказать всю историю, понадобится больше времени, чем я располагаю, однако сразу к сути. Тебе известно, с какой жестокостью травят магов по всей Неймерии?

— Перед тобой самый главный свидетель этой травли. Если ты ищешь союзника в борьбе против Инквизиции, то ты не найдешь никого лучше того, кто из-за Ордена Защитников потерял всю свою семью. Что ты задумала?

— Дать отпор Дордонии и Ордену Защитников раз и навсегда… — Она обернулась к нему, и солнце ярко осветило ее лицо. — Или умереть.

Лицо конунга, покрытое седыми бровями и бородой, неприятно скривилось.

— Ты хочешь войны?

— Нет. Я уже на ней.

— Наследуй Холденфелл, и вся армия севера будет твоей.

— Я не командующий. Но я прошу тебя быть союзником в той войне, в которой я участвую в качестве воина. Я прошу дать людей, способных биться, но не идти на открытый конфликт с югом.

— Защитники и вся армия Дордонии — сильные противники, — задумался Искрад Терпеливый. — Оставшимся на Неймерии магам не выстоять против них даже с моей помощью.

— Мы попробуем. А если нет, то, по крайней мере, я не умру, как моя мать. — Ее взгляд вновь упал на почерневший столб.

Конунг в задумчивости потер подбородок в гуще седых волос.

— Холденфелл встанет за магов, — решительно произнес он. — Они отняли у меня жену, я не позволю им отнять дочь.

Глава 10

Дом Войны. Место, в котором уже многие века собирался Совет Тринадцати и решал важнейшие вопросы, связанные с будущим страны. Не важно, мела метель, запорошившая все дороги к нему снаружи, или стояла жара, которая заставляла старейшин, изнемогая в душном зале, совместно, единым голосованием идти по тому, а не иному политическому пути.

Совет Тринадцати создал Ирион Лакхорт — первый король самопровозглашенного королевства Дордония, поднявший восстание и свергнувший издавна правящих на этой земле вассалов Творса Холдов. Ирион Лакхорт всегда считал систему управления единым королем субъективной и неспособной на принятие множества верных решений, а более того, главной преградой на пути к развитию государства. Именно поэтому, создав тайное сообщество на улицах Дастгарда, в котором уже тогда он назначил представителей каждого квартала своими советниками, и добившись поддержки простого народа, он взял Шаарвиль бок о бок с обычными крестьянами, бедняками и некоторыми затаившими какую-нибудь обиду на короля господами. Восставшие подданные прежнего правителя перерезали всю королевскую семью, за исключением тех ее членов, которые сумели укрыться от глаз узурпатора и не претендовали на возвращение трона.

Взойдя на престол, Лакхорт сдержал свое обещание и посадил рядом с собой еще двенадцать бедных, но неглупых представителей кварталов, которые помогли ему короноваться, и назвал их старейшинами и хранителями, что, по сути, означало одно и то же — задачей представителей каждого из кварталов было отстаивать интересы своей касты на совете, будь то каста купцов, медведей или ремесленников.

Подписав особый документ, который для всех дордонийцев отныне являлся священным, он навсегда застолбил правление южным королевством именно таким образом и жестоко карал тех, кто смел усомниться в правильности избранного пути, чтобы отбить у остальных желание не доверять чутью действующего короля. Согласно этому указу, правитель Дордонии был ограничен во власти принимать государственно важные решения самостоятельно, за исключением некоторых пунктов, указанных в этом же документе.