Михаил Ларионов – Памятник чудака (страница 1)
ПАМЯТНИК ЧУДАКА
Глава 1
В сторонке от зажжённой настольной лампы, а поближе к вентилятору, гоняющему запарной воздух, на письменном столе растянулась барственно во всю свою длину пушистая кошка — даже вечером, и уже не ранним, всё жарит этот несносный раскалённый май. Воздушный поток не освежал, только теребил ей шёрстку, но было ясно, что её это место, а хозяину, тоже изнемогающему в неподвижности, она только позволяла, потому что не мешал, пристроиться под боком с какими-то бумагами. Кошке, конечно, было неведомо, что помимо жары его терзали муки творчества, но сам он, мучимый тем и другим, понимал, что хватит уже! Вечер целый сидеть и едва выжать несколько фраз — не свинство ли!
Дмитрий Андреевич Крестовский резко отбросил авторучку, отчего кошка вскинула голову — что такое? — и, облокотясь на край стола, потёр ладонями отяжелевшее и горячее лицо.
Ещё сонливость от этой жары… Да и бывает — не идёт работа, полный растрёп мыслей. Тут только одно — остановиться.
И Ларка на какой-то там вечеринке. Пустота одна, поди, ну да несправедливо же было бы ущемлять жену и в этом, тем более, что сам-то вечерами больше спину ей показываешь, работая допоздна, да ещё стрекоча на машинке. Но ведь Москва полунощная…
Почему-то вспомнился Крестовскому глупый спор сегодня в редакции: кем «всё-таки» был Константин Симонов — писателем-«призывником» или журналистом с амбициями писательства. А как же «Жди меня» знаменитое? Еще и стихи писал человек, забыли?.. А этот чего, нате вам, Лисин сюда же взмаячил, бойкая писучка из элитарствующих «любомудров», которому, как он игриво обронил, «выпали кости» лететь в Женеву (а — какая
Крестовский встал и в ломотном потяге огляделся. В свои сорок с лишком он так и не оплыл жирком «солидности», сохранил гибкость юноши. Росл, собой недурён — тип молодого разночинца чеховской складки, с ухоженной чёрной бородкой, с тлеющей мечтательностью в глазах тёмно-серых — почти не ведал он ещё, что такое устать. А вся эта мелочь каждодневья — он выкидывал её прочь из головы решительно, когда намеревался работать, самодисциплина обычно не сбоила. Что же такое сегодня?
Командировка! — вот в чём дело. Вчера только вернулся он и всё ещё свежо было в нём, и не торопился опять в эту привычную жизнь, — было в этой поездке нечто большее, чем то, что составляло цель её и о чём сейчас не шло писать…
Дмитрий Андреевич набил трубку своим любимым «Золотым Руном» и стал раскуривать, ловя первый, самый вкусный аромат и вглядываясь в ещё размытую синь за окном.
Да, опять это… Который год вот в это самое примерно время, время перегорания весны в лето, томительно и беспокойно охватывала его жажда до всего исконно русского — в природе ли, в искусстве, в жизни сельской (что осталось ещё в ней русского), так манившей его, — и набраживало это в нём из детства, через кровину ранних впечатлений. Алчущим сердцем Дмитрий оглядывался на этот зов, отдаваясь воспоминаниям, каким-то грёзам, перебирал иной раз старые фотографии, видовые открытки, тоже давнишние… А тут командировка — заштатное местечко в лесах Валдайской возвышенности, всё ещё дремучих, оказывается, неоглядных; тихий уют русских селений, буйная зелень завесенья, облака в небе — облака, которые так не замечаются в городе, будто стоячие в надмирной синеве, какой в городе и не увидишь.
Вот и окликнулось в душе назревшее. Нет, никакая работа уже сегодня… заказано. Собрал он свои бумаги и заметнул в ящик стола, опять нарушив кошачий покой — голову подняла, правда, вяло: ну чего там ещё! — потянулась, и снова откинулась в расслабленную дрёму.
«Хоть позвонила бы — встречать, не встречать», — вернулась мысль к Ларисе. Вот ведь тоже: жить бок-о-бок и так близоруко! Ни раньше ни сном ни духом, ни теперь ей и невдомёк об этих его настроениях. Да и что… без понимания-то! «Я женщина современная!» — козырем так отмахнёт. Гордо — и это уж до кончиков ногтей. Ей ещё побуждаться душевно прошлым… тем более — другого человека!
Телефонный звонок дёрнул его, словно током, вспоров тишину. «Ага, легка на помине», — взглянул на часы: начало двенадцатого.
— Ну, наконец-то, объявился! — мужской однако голос с некоторым укором.
— Колька!
— А, узнал! Ну, спасибо, значит, не зазнался ещё.
— Привет, Николаус! С чего это мне зазнаваться, ты чё?.. такая же пчёлка. Работа да суета. Вот в командировке был.
— Знаю, Лариса говорила. Я ж тут звонил. Опять, думаю, пропал чего-то. Но двадцатого уж давайте к нам. Будем ждать.
— Двадцатого… А-а что это?.. Подожди, ах да! Ну, это уж придём, конечно. Знаешь, Коля, в каких местах я побывал, точно в детство окунулся! — с блаженством в голосе проговорил Крестовский.
— Так-так. Ты, я вижу, совсем не в курсе ещё.
— А что такое? Ты как-то сегодня…
— Постой! Вот раз уж о детстве заговорил, помнишь, как мы играли в «вопросики»? Каждый другому позаковыристей старался…
— Да конечно, помню! И как хохотали друг над другом!
— Ну! А помнишь, я закатил вам вопрос: «что бы ты сделал, если бы вдруг разбогател»?
— Хм! Ты же как Шерлок Холмс тогда смотрел на нас. — Крестовский оживился, весело озирая комнату. — Я даже ответы помню. Пашка тогда сказал, что купил бы машину себе.
— Да, он всегда был пижон тот ещё.
— Ну а Севка? «Махнул бы в загранку!» Помнишь? Вообще эксцентричная натура был. Как он теперь, интересно?
— Да уж самой эксцентричной натурой был у нас ты! «Я бы не работал, а стал бы свободным художником!» Чьи слова?
— А ты-то, ты-то! — «удрал бы из дому и скитался по всему свету, где хотел бы!» Так, кажись?
Оба захохотали.
— Память свидетельствует! — провозгласил Дмитрий. — Что ж, я хотел быть свободным художником, а ты — свободным человеком! И то, и другое, увы, по нашим временам — орешек не по зубам. Ха, даже в рифму!
— Значит, теперь бы ты ответил по-другому? — Николай словно поймал его.
— А ты предполагал во мне всё ещё наивность подростка? Такие игры, дружище, уже… аля-улю. Всё хорошо в своё время.
— И ничего такого уже допустить не можешь?
— Почему же, могу, например, допустить, что ты выиграл по спортлото машину! С кем-то случается же.
— Ага! А если не со мной, а с тобой? — всё допытывался чего-то Николай.
— Со мно-ой?! — Крестовский мефистофельски рассмеялся в трубку. — Ну знаешь, я с государством в азартные игры не играю. Так что со мной — исключено. Так чего я должен быть в курсе-то? Зубы мне заговариваешь.
— Газеты читаешь, журналист?
— Что там, война с Америкой началась? Вперёдсмотрящий наш ушёл, наконец, в отставку?
— Не-ет, там про тебя — про то, как ты ловко заграничных родственников скрывал.
— Ничего не понимаю! — осёкшись, сразу порезчал Крестовский. — Какие родственники?
Ты… что ты всё экивоками!
— Шучу-шучу! Просто тут на глаза попалось… в «Известиях», проверь-ка на всякий пожарный. Найди Инюрколлегию, там. Смотрю, твоя фамилия! По делам наследства… мало ли! Да вот слушай: «Разыскиваются родственники Крестовского Анатолия Андреевича, родившегося в Самаре и умершего в Канаде». Это за 5 мая номер.
— Анатолий Андреевич?.. — Крестовский замолк сообразить: «Что-то, кажется, дед…»
— Звякни им туда, кто знает… Эй!
«…помнится, о-о брате? Ба-а, подожди-ка… его брат?!»
— Батюшки светы! Николаус! — испуганно отозвался Дмитрий. — Да это вроде… чёрт, когда-то, мальцом, слыхал я: дед произносил это имя. Да-да, был у него брат… и Анатолий Андреевич, точно… Как будто эмигрировал в первые годы после революции. Ну а потом… и заикнуться ведь страшно было — себя под удар. Времечко-то!
— Так значит — ты?
— Почти уверен! Не знаю…
Он услыхал поднявшийся на лестничную площадку лифт, раздвигание дверей и цоканье каблучков ритмично-чёткое. Лариса!
— Коля, всё! Извини, кажется, Ларка идёт. Не хочу при ней! Спасибо, что позвонил, я узнаю! После поговорим. Пока.
В замок точным попаданием врезается ключ и дверь слишком распахивается, чтобы войти изящной стройной женщине в плаще нараспашку.
— Привет! Ты чего в телефон весь такой вцеплённый? Звонить кому собрался?
— Да нет, с Балашуевым сейчас говорили.
— А… — как-то насмешливо протянула она, будто имея что скрыть.
Положив трубку, он принял у неё плащ и тупо в растерянности продолжал глядеть на её вялые движения.
— Он тут и мне звонил. — Голос Ларисы был утомлённо небрежен. — Мы приглашены, ну ты уж, наверно, в курсе.
«Ага, ну ты-то точно
«Да, точно!» — удовлетворённо убедился он, вешая плащ.
Лариса вдела ноги в расшитые шлёпанцы, встряхнула недлинными, в стрижке карэ, чёрными с буроватым отливом волосами и с любопытством подалась лицом к своему отражению в трюмо.