Михаил Лапиков – Чужак (страница 21)

Вадим называл эту конструкцию словом из своего языка. У меня так и не вышло поделить его на привычные слоги. Поэтому я называл её просто запалом, пусть даже здесь и не было ни привычного кресала, ни трута. Зато наточенный до игольной остроты гвоздь бил у меня точно в центр проволочного кольца даже когда я собирал проклятый запал в темноте на ощупь.

Теперь я знал наверняка — едва огневой припас займёт своё место, а пружина будет взведена, ловушка прикончит любого, кто заденет стопор. Натянуть растяжку так, чтобы её не заметили до последнего, умеет любой воин, которому доводилось хотя бы однажды развешивать колокольчики вокруг лагеря. Идеальная ловушка.

Когда мы закончили, я плеснул холодной колодезной водой прямо в лицо пленнику.

— Это единственный колодец на два перехода вокруг, — поведал я ему. — У тебя есть все шансы дождаться, когда твои соратники придут к тебе на помощь.

В мутных глазах парализованного болью пленника не осталось и тени понимания. Мои воины, один за другим, садились на коней. Я оставил полупустое ведро там, где беспомощный калека мог видеть, что в нём есть вода, и запрыгнул на своего коня.

Теперь всё решали только хорошо смазанная жиром стальная пружина и чужая неосмотрительность. И я не сомневался, что суть ловушки не успеют понять вовремя. Слишком чуждое это знание. Слишком новое.

— Теперь это снова только наши земли, — я поправил за спиной дробовик чужака и в последний раз оглянулся на распяленного на жердях наёмника. — А завтра мы придём, и отберём ваши!

У охоты на людей есть крайне занятная особенность. Понять её в полной мере получается лишь у того, кому доводилось хоть раз выслеживать зверя. Любого, сойдёт даже простая ворона, из тех, что прилетают жрать яблоки на даче. Звери настороже всегда. Люди — от случая к случаю.

Этим утром я собирался наглядно продемонстрировать, что сегодня как раз один из таких случаев. Маршрут конных разъездов походной колонны оказался чересчур предсказуем. Даже у меня получилось угадать с хорошей позицией для засады, и сейчас дюжина всадников неторопливо двигалась у меня в прицеле. Их полукровка мог почуять степняков километров за тридцать, а потвор обладал идеальным зрением, но здесь и сейчас ещё ни одна живая душа не знала, что всего лишь один человек может выйти на десятерых — и победить. Значит, никто из них толком не представлял, куда надо смотреть на самом деле, и чего следует бояться.

— Пулемёт бы сюда, — задумчиво пробормотал я, пока всадники один за другим продвигались вглубь моего сектора обстрела. — Пулемётик…

У Лешего на заимке пулемёт был. Идеальной сохранности эмгач с несколькими ящиками патронов и даже запасным стволом. Казалось бы, в наши дни отыскать в окопах той войны можно разве что кости бойцов и гнилое железо, на которое дыхни чуть сильнее — уже посыплется ржавыми хлопьями, а вот надо же — MG-34, как на картинке.

Как и где хозяйственный историк ухитрился нарыть столь интересный немецко-фашистский агрегат, и уж тем более как сумел приволочь его в свои края, вопрос тот ещё. Но возьми я перед злосчастной грозой другой рюкзак — лежал бы сейчас за пулемётом.

Впрочем, с дюжиной целей на трёх сотнях метров у меня вполне могло получиться и без пулемёта. Все двенадцать всадников уже не могли быстро покинуть опасное пространство. Я совместил метку прицела с фигурой в блестящей кирасе, ещё раз проверил, в какую сторону дует ветер, и плавно выжал спуск.

Отдача толкнула в плечо. Всадник неловко дёрнулся и повис в стременах. В прицеле на мгновение появился чей-то ещё силуэт, и я выстрелил снова. Попал.

Для разъезда нападение оказалось полной неожиданностью. Их реакция выдавала это с головой. Попытки отыскать стрелков обошлись несчастным остолопам ещё в нескольких убитых.

Пока я перезаряжался, трое решили удрать. Полукровка и ещё кто-то из прислуги оказались посмелее и попытались догнать и перехватить лошадь господина. Он так и болтался в стременах беспомощным кулём, но с лошади не падал. На расстоянии детали видно плохо, но его рука, несомненно, крепко цеплялась за лошадь. Падать раненый пока не собирался.

— Ну и виси, — пробормотал я. Ещё три выстрела покончили с двумя беглецами. Третьего я отпустил — хорошая паника стоит больше, чем один беспомощный наёмник.

Остаток магазина отправился в горе-спасателей. Полукровке шальная пуля буквально разнесла голову. Его товарищ сделал выводы — и неприятно меня удивил.

Он просто упал на землю за своей лошадью. Никогда бы не поверил, что кто-то способен провернуть настолько рискованный трюк на полном ходу. Желание выжить заметно расширило пределы его возможностей.

— Ну и ладно, — я проследил стволом за последним из живых беглецов. — Ну и нафиг.

Для моих целей вполне хватало не более чем одного свидетеля разгрома. Несколько беглецов заметно снижали назидательный эффект атаки. Приклад толкнул меня в плечо, и видимые цели кончились. Я добил потвора и торопливо двинулся к заранее обустроенному схрону.

Иллюзий о собственной безопасности у меня уже не осталось. Шум выстрелов наверняка слышали в лагере, а последний живой беглец даже пешком одолеет кросс до следующего разъезда минут за пять, самое большее — семь. Ещё минуты за три сюда прискачет добрая половина всадников из охраны колонны. Итого — десять. Если очень повезёт — около пятнадцати.

Какая-нибудь призовая местная орясина, вроде Кейгота, за это время не то, что кросс, а хороший такой кусок марафонской дистанции ухитрится пробежать. Я же дальше чем от главного корпуса к цехам и обратно уже пару лет не бегал, о чём сейчас крепко пожалел. Куда сильнее, чем о пулемёте Лешего. Только двенадцати кило железа, и это без патронов, мне сейчас до полного счастья и не хватало!

В небольшом распадке, где я оставил коня, при желании получилось бы спрятать и целый эскадрон. Не будь у полукровок их аномального чутья, именно это я бы и сделал. А так — пришлось громоздиться в седло и торопливо бежать. За последний месяц я волей-неволей приобрёл скромные навыки верховой езды, но удовольствия от неё всё ещё не получал. О почти сутках в седле не хотелось и думать.

Самое позднее завтра вечером я должен встретить Кейгота — и вместе с ним обустроить здесь такую ловушку, о которой местная военная наука ещё даже не задумывалась.

Теперь я представлял себе каждую деталь этого безумного плана, и у меня появилась хоть какая-то уверенность в том, что его получится выполнить.

Если бы вчера мне сказали, что десять пеших могут выйти против сотни всадников посреди голой степи, я рассмеялся бы лжецу в лицо. Но чужак считал иначе. Мы сделали всё, чтобы наше поведение выглядело настоящим самоубийством, и теперь я искренне сомневался, что у меня впереди окажется что-то, кроме гибели в славном бою.

Вадим ждал, что наши ловушки взбесят преследователей. Любой дурак в степи знает, как верные рабы потворов ненавидят любой вольный народ. Но я и представить не мог, что всего лишь одной засады и одной ловушки хватит, чтобы настолько разъярить наших преследователей. Жалкий десяток воинов посреди степи до этого дня ещё ни разу не привлекал к себе целого десятка потворов с личной свитой.

Только вот мы их уже поджидали. Скажи мне кто год назад, что я буду с лопатой в руках зарываться в землю от врага, и ему пришлось бы выращивать новые зубы.

Но именно это приказал нам Вадим!

В походе власть командира не оспаривают. Я вбил эту науку своим воинам за тот месяц, что мы брали один форт за другим. Но всё равно, приказ Вадима стал для многих неожиданным, и вызвал ропот.

Воины успокоились лишь когда поняли, что не просто зарываются в землю, а делают это согласно колдовскому рисунку. Изломанные линии, которые Вадим проковырял в дерне лопатой, не могли быть ничем, кроме защитного колдовства. Мастера-гравёры на западе наносят подобные защитные символы на доспехи за огромные деньги — слишком редкие и дорогие колдовские припасы нужны, чтобы такое колдовство продержалось дольше нескольких дней. Вадим, похоже, знал, как обойтись без них — или Мать-Земля отметила его каким-то своим даром.

Я и подумать не мог, что мне придётся довериться чужому колдовству и терпению Матери-Земли, на теле которой чужак изобразил свои загадочные руны. В его защитном круге нашлось даже место для наших лошадей, а за нашими спинами торчали на шестах последние четыре бочонка с порохом и пулями.

Этот приказ Вадима оставлял нас почти без огневых припасов, но какой с них прок мертвецам?

С его самозарядным оружием у нас получалось не меньше тридцати выстрелов на каждого. Я надеялся, что хотя бы половина из них придётся в цель. Привыкнуть к оружию с настолько чувствительным спусковым крючком и быстрой стрельбой оказалось куда сложнее, чем я думал.

Мои воины за то же время успевали сделать два — только потому, что каждый взял два мушкета. Потворы с личной свитой вряд ли дадут им время на перезарядку.

Предложение сжечь весь остальной порох я встретил с мрачным удовлетворением. Если мы победим, у нас будет возможность взять ещё, а мертвецам огневая снасть ни к чему. Тем более ни к чему снабжать ей врага, который вот-вот осадит принадлежащий тебе форт!

Когда на горизонте появилось бесформенное скопление всадников, я понял, что настал тот момент, когда Отец-Небо зрит каждого из нас.