Михаил Ланцов – Железный лев (страница 26)
— Все зависит от того, сколько вы можете вложиться.
— Простите?
— Полагаете, я поверю, что вы не изучили все мои возможности? Вот. Улыбаетесь. А потому точно знаете — производить ее мне негде. Поэтому я готов предложить вам сделку — вы вкладываете деньги, я организую производство и подбираю человечка управляющим. Приглядывая за ним.
— А прибыли?
— Пополам. И оформление предприятия — тоже. А если вы найдете способ, как выйти с этой краской в Санкт-Петербург, и сможете ее туда переправлять сами, то я готов предложить вам сорок на шестьдесят по прибылям. Но владение пополам.
— Сколько и чего вам нужно, чтобы изготавливать бочку[2] этой краски каждый месяц?
— А давайте посчитаем, уважаемые кроты. — произнес Лев Николаевич вставая.
— Что, простите?
— Давайте пройдем в мою комнату, где удобный стол и есть бумага с карандашом. И я прикину: сколько чего нужно…
[1] Малый (рабочий) кабинет Николая I находился на первом этажа Зимнего дворца в его северо-западном крыле и выходил окнами на Адмиралтейство. Представлял собой вытянутую маленькую комнату, которая, впрочем, не сохранилась.
[2] По указу 1835 году бочка, как мера жидкости, она же «винная бочка» устанавливалась в 40 ведер или 491,976 л.
Часть 2
Глава 4
— Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Бордель. Окошко. Тихий стон. И что-то там хоть четверть века, — декламировал Лев Николаевич вольную интертрепацию стихотворения Блока под ритмичное поскрипывание кровати. Придерживая за мягкие берда молодуху в рамках проведения научных изысканий. Постановки, так сказать, эксперимента.
Раздобыв партию натурального каучука, он возился над технологией изготовления презервативов. Одноразовых. Максимально дешевых и как можно более тонких.
Не для себя, для друга.
Или нет?
Впрочем, несмотря на всю комичность ситуации, она, в сущности, была довольно трагичной. Распущенное половое поведение как аристократии, так и служилых вело к довольно широкому распространению половых инфекций.
Да, не катастрофа, как в том же XVI веке.
Однако каждый пятый представитель аристократии если не страдал от «срамной болезни», то как минимум от нее хотя бы раз в жизни лечился. По вооруженным силам и того печальнее — каждый четвертый, а в зоне напряженных конфликтов и того больше — до сорока процентов.
Страшная статистика!
Ужасная!
Именно для того, чтобы это все побороть с 16 апреля 1843 года Николай I и начнет легализацию проституции. С целью поставить девочек под контроль, прежде всего врачебный. Хотя разговоры об этом велись уже не первый год.
Молодой же граф решил подойти к этому вопросу с другой стороны.
Да, презервативы были известны человечеству с Древнего мира. Еще до наступления славных времен Античности. Изготавливаясь из разных подручных материалов, в первую очередь кишок, например, овечьих. В какое-то время даже не извлекая их из животного. Но настоящие, латексные презервативы появились лишь в 1855 году и были поначалу толстыми.
Очень толстыми.
Прям натурально с велосипедную камеру.
Но Лев каким-то чудом в прошлой жизни видел научно-познавательный ролик. И в памяти отложилось, что если резину развести пожиже каким-нибудь растворителем, то формочки можно в нее просто окунать. Получая на выходе тонкостенные, цельные изделия.
Понятно — это не предел, а только лишь начало долгого пути. Однако и такой вариант выглядел чрезвычайно полезным… выигрышным. Пусть даже не солдат, то хотя бы для офицеров. Их ведь вон сколько лет и сил готовить, а потому глупо терять таким бестолковым образом.
Так что, собрав волю в кулак, Лев Николаевич изготавливал варианты изделий и вдумчиво экспериментировал, стараясь подбирать совсем новеньких проституток. Еще не успевших собрать себе букет инфекций.
Ну а почему нет?
Он мог себе позволить. Опекуны на это ему специальное содержание выделяли, как и двум другим старшим братьям. Карты, пьянки и беспорядочная половая жизнь была частью светской изнанки.
Лев ее, конечно, избегал.
Но лишь частью, дабы не выглядеть «белой вороной». Вступать в антагонизм к местному обществу и противопоставлять себя ему — дурная затея. Он хотел его возглавить и развернуть в нужную ему сторону, а не героические воевать с ветряными мельницами. Что накладывало определенные последствия. Хотя, конечно, он не увлекался…
Наконец, он довершил начатое.
И хлопнув молодуху по мягкому месту, поинтересовался:
— Как звать?
— Фатима, — игриво ответила она.
— Молодец, Фатима. Хорошо, Фатима. Наука тебя не забудет, Фатима. Ступай, Фатима.
После чего направился к столику, чтобы самым детальным образом записать свои наблюдения. Ну и спать было пора. В особняк. Чтобы не нарушать семейные ритуалы своими прогулами.
Да, он все больше обрастал возможностями и даже финансами. Однако по законам Российской империи был еще всецело в руках своих опекунов, которые могли ему устроить веселую жизнь. Если бы пожелали. Поэтому и он не манкировал теми вещами, которые для тетушки носили принципиальный характер. И проспать завтрак… это был залет, который бы ему потом дорого обошелся…
— Лёва-Лёва, — покачала головой Пелагея Ильинична, когда он в очередной раз не выспавшийся вышел к завтраку. — А я ведь вас, молодой человек, знакомила с прекрасной дамой.
— Милая, — тронув ее за руку, вмешался дядя, — ты разве не видишь? Наш мальчик проводит научные изыскания.
Сказал предельно серьезно. И лицо такое — хоть скульптуру высекай. А глаза выдавали — вон — смеются.
— Это теперь так называется? — скривилась тетушка.
— Наука требует жертв! — патетично воскликнул Лев Николаевич.
— Вы молодой человек главное научные исследования эти домой не берите. А то совсем стыд потеряли. Как только Анне Евграфовне в глаза смотрите?
— Тетушка, ну что вы такое говорите? У нас с Анной Евграфовной любовь куда более сильная и искренняя, то есть, к деньгам. Зачем ее портить этим физиологическим непотребством? Что вы так на меня смотрите? Вы разве еще не слышали? На минувшей неделе Игнат отгрузил целый пуд стальных булавок в столицу.
— Ох, Лёва, что вы такое говорите? Ну какие булавки?
— Какие? Отличные! Самые лучшие! Игнат как снег сойдет — заводик ставить малый будет. Конечно, не свечной, но и это дело прибыльное, надежное.
— Мальчик мой, дама страдает, а вы о булавках… — покачала головой Пелагея Ильинична.
— Это печально, — максимально серьезно ответил молодой граф. — Действительно, об одних булавках думать слишком пошло. Надобно уже переходить к новым фасонам корсетов.
— О БОЖЕ! — голосом, полным отчаяния, воскликнула мадам Юшкова.
— Я Анне Евграфовне завтра же эскизы передам.
— Какой же вы балбес, Лёва. — покачала головой опекунша.
— Прошу заметить — малолетний. — назидательно подняв палец, добавил племянник. — И намеков ваших не понимаю.
— Все вы понимаете, молодой человек.
— Я буду все отрицать! Это наветы! — шутливо выкрикнул Лев Николаевич и расплылся в улыбке. А дядюшка не выдержал и засмеялся. Общение именно с этим племянником ему сильно напоминало его собственную юность, когда он только начинал службу в лейб-гвардии Гусарском полку…
Немного еще побалагурив и поев «любимой» овсянки, Лев Николаевич отправился к себе в комнату, чтобы нормально выспаться. Завтра его ждала новая комиссия… совершенно неожиданная — из Санкт-Петербургского университета прибыла. И желала проверить знания студента, что так лихо сдает экзамены экстерном в далеком, провинциальном городке. Но их можно было понять. После статей Лобачевского, в которых Толстой фигурировал соавтором, слишком много вопросов накопилось к молодому дарованию. И из той же столицы это все выглядело если не подлогом, то какой-то мутной комбинацией.
Лично Остроградского Михаила Васильевича прислали.
Уж кого-кого, а его ни у кого язык не повернулся бы обвинить в сговоре или протежировании Лобачевскому. После того инцидента с Гауссом он его тихо и молчаливо ненавидел, наверное. Так что, если что-то будет не так с этим Толстым — точно глаза не закроет.
И взяткой тут не разрешить ничего.
Дело-то личное.
Поэтому Лев Николаевич планировал предстать перед высокой комиссией в как можно более свежем, отдохнувшем виде. Ибо валить будут. Мучать. Терзать.
Собственно, Лобачевский считал так же. Поэтому подготовил ему те каверзные вопросы, которые обычно применяет профессура. О которых сам знал. И пояснил про каждый.