Михаил Ланцов – Вздох (страница 15)

– Как с вами связаться? Ваш мобильный вечно недоступен.

– Я вам перезвоню.

Хогарт выключил телефон.

Посыльный вынес из вестибюля отеля к машине его чемодан и погрузил в багажник. Затем Хогарт поехал в старую гавань. Во время поездки перевязь, которая только мешала, лежала на заднем сиденье. Через полчаса он припарковал машину рядом с пикапом Ондржея на гостевой парковке ресторана «Черный рак», что на набережной старой лодочной гавани. Официант, друг Ондржея, присматривал за машиной.

Загрузив чемодан в каюту «Праги», Хогарт вместе с Ондржеем, Иржи и Ивоной вышел на причал. Поднимался резкий ветер. На горизонте сгущались черные тучи. Ночь обещала быть чертовски холодной.

Хогарт поднял воротник пальто.

– Вы знаете переулок Бернарди? – спросил он Ондржея.

– Эй, там этот «Папоушек». Сыщик, у тебя планы на сегодняшний вечер?

Иржи, услышав название борделя, усмехнулся.

– Я наткнулся на него во время своего расследования.

– Ну конечно, – проворчал Ондржей. – Завтра мы узнаем больше о Греко и пожаре в галерее. И, сыщик, сделай мне одолжение, постарайся до тех пор не натворить глупостей. – Он повернулся к Ивоне: – Нам пора, я отвезу Иржи в театр. – Он похлопал друга по плечу.

Они отошли от причала. Вскоре Хогарт услышал рев пикапа.

– В какой театр? – спросил Хогарт.

– Экспериментальный театр «Блэк Лайт». Спектакли китайских теней, анимация, иллюзии, пластические эффекты с неоновым светом, – перечислила Ивона.

– Иржи такое нравится?

Ивона рассмеялась.

– Иржи там работает. Он надевает черный халат и жонглирует мячами или кольцами. Иногда по вечерам заменяет кого-то на выступлениях.

– Только установкой игровых автоматов на жизнь не заработать?

– Нет, если Греко будет доминировать на рынке.

– Как насчет ужина? – предложил Хогарт. – Можно вас угостить?

Ивона указала на набережную.

– Конечно. «Черный рак» – рыбный ресторан, очень рекомендую.

Хогарт ненавидел рыбу. При мысли о костях, мидиях, креветках или рыбьей коже у него волосы на затылке вставали дыбом.

– А еще что-нибудь там подают?

Увидев его лицо, Ивона громко рассмеялась.

– Там отличные десерты. Если я поговорю с шеф-поваром, он приготовит вам абрикосовые клецки, блинчики или клецки со сливовым джемом.

– Я не ем сладкое.

– Что вы едите?

– Стейки.

Ивона покачала головой:

– Это будет сложно.

После ужина, состоявшего из двойной порции салата из тунца, Хогарт заказал «Бейлис» со льдом для Ивоны и чашку черного кофе для себя. Они сидели в нише, над головой у них висела рыболовная сеть, усеянная морскими звездами и пластиковыми рыбами-собаками, и смотрели на гавань, где только-только загорались фонари. Из бокового рукава Влтавы выползала полоса тумана и окутывала причал.

– Почему вы всех спрашиваете о переулке Бернарди?

Вместо ответа, Хогарт вытащил из кармана список вызовов такси.

– Тут перечислены все поездки Александры Шеллинг во время ее пребывания в Праге. Большинство мест я уже проверил, но, за исключением того, что привлек к себе чье-то внимание, поиски ничего не дали.

– Расскажите мне подробнее об этом деле.

Хогарт начал с визита в штаб-квартиру «Медеен энд Ллойд», рассказал об информации, полученной от Кольшмида, о своем прилете в Прагу, расспросах в отеле, интернет-исследованиях, посещении борделя и загородного ресторана, а закончил знакомством с Греко.

– Ну, – Ивона покрутила кубики льда в стакане. – Вы – опытный страховой следователь, а я – всего-навсего заурядный частный детектив, тем не менее на вашем месте я бы подошла к этому заданию совершенно иначе.

– Как именно?

Ивона отодвинула «Бейлис» в сторону.

– Я бы поставила себя на место вашей коллеги и зашла бы с того конца, где вся эта история началась.

– Национальная галерея?

– Завтра вторник, входной билет с двойной скидкой. Как насчет посещения?

– Ненавижу музеи.

– Отлично! – улыбнулась Ивона. – Тогда завтра нам предстоит благое начинание, мы с вами займемся повышением вашего образовательного уровня.

Глава 5

Хогарт никогда не спал допоздна и обычно уже читал газету и пил крепкий кофе в то время, когда другие еще и не думали вставать. Однако в ту ночь ему особенно плохо спалось, и с пяти до семи утра он провалялся на койке, не сомкнув глаз. Не только из-за жесткого матраса в каюте Иржи или своего искривленного позвоночника, но и из-за качки лодки и рыб, которые, как он слышал через корпус судна, глодали борт. Он понял, что стареет. Раньше бы его это не беспокоило. К тому же сложенные на камбузе картонные коробки провоняли дымом и остывшим пеплом, и этот смрад сквозь щели просачивался в его каюту, пропитав постельное белье. Какая безумная идея – отказаться от гостиничного номера.

Плечо у него болело, но, поскольку хирургические нити в любом случае рассасывающиеся, на повторный прием в больницу он до возвращения в Вену не пойдет. Побрившись, приняв теплый душ и перевязав швы, он снова почувствовал себя в относительно хорошей форме.

Когда он включил радио, проснулась и Ивона. В отличие от него она была типичной совой и по-настоящему оживилась только к завтраку на камбузе. Помыв и убрав посуду, они отправились в Национальную галерею.

На Градчанском холме, скалистом массиве высотой около семидесяти метров у излучины Влтавы, над центром города возвышался Пражский Град. Даже без туристического путеводителя и, несмотря на медленно рассеивающийся туман, Хогарт понимал, что каждое столетие оставило в замке свой след, сделав его тем, что он есть сегодня: средоточием самых разных культурных эпох. Во время подъема Ивона воспользовалась мобильным телефоном, который ей дал Иржи, чтобы сделать несколько звонков в полицию и страховую компанию, поскольку ситуация с ущербом от пожара была далека от разрешения.

К десяти часам они, тяжело дыша, добрели до Пражского Града. По обе стороны от входа высились и постепенно, по мере того как они подходили, выступали из тумана две почерневшие от дождя мраморные статуи. За ними простирались замковые дворы, где располагались резиденция чешского президента, несколько дворцов, базилик и часовен с выставочными залами, соединенные узкими переулками. В центре самого большого двора из туманной полосы поднимался шпиль внушительного собора Святого Вита. Покрывавший леса грязный брезент, развеваясь на ветру, открывал лишь фрагмент большой мозаики на фасаде. Скорее всего, из-за промозглой погоды перед воротами боковых нефов собралась лишь горстка туристов. Более того, на каждой дверной ручке висела одна и та же табличка на нескольких языках: «Закрыто на реконструкцию». Хогарта это вполне устраивало. Они бы все равно измучились, пытаясь в этом лабиринте из живых изгородей и гравийных дорожек найти правое крыло Национальной галереи.

На вращающемся стенде они купили брошюру, в которой сообщалось, что в Штернберкском дворце выставлено около семидесяти картин Гойи, Рембрандта и Рубенса. Именно туда они и решили отправиться. Походив кругами, наконец, нашли Градчанскую площадь, на которой стоял дворец – внушительное здание с высокими окнами и богато украшенным фасадом. Ивона обменялась парой слов с женщиной в билетной кассе, после чего им разрешили пройти бесплатно.

Как и в любом старом музейном здании, здесь пахло известью и паркетом. От обилия тяжелых и пыльных многовековых картин Хогарту становилось дурно. Он с детства не любил музеи и обычно прогуливал школьные экскурсии, предпочитая утренние сеансы в кинотеатре.

Он прошел через вестибюль к парадной лестнице, рядом с которой висела картина Октавиана «Мученичество святого Себастьяна». В тело чернокудрого обнаженного юноши, облаченного в набедренную повязку, впивались бесчисленные стрелы. И все же он милостиво улыбался, будто прекрасно зная, что его судьба – служить высшей цели. Ограждение не давало Хогарту прикоснуться к картине. Потемневший, испещренный многочисленными трещинами слой масляной краски, покрывающий площадь два на три метра, представлял ценность лишь потому, что его мастихином на дерево Октавиан нанес почти четыреста лет назад. Хогарт не был знатоком искусства, но эта картина, как и портреты двенадцати апостолов, произвела на него неизгладимое впечатление. Каким-то образом Октавиану удавалось писать живых, ярких и объемных персонажей. Рядом с портретом висело объявление администрации музея, сообщающее, что выставка, посвященная 365-летию со дня смерти Октавиана, отложена на неопределенный срок.

Хогарт огляделся в поисках одного из смотрителей, следящих за тем, чтобы посетители не подходили к картинам слишком близко. Его взгляд упал на мужчину лет шестидесяти. На табличке с именем на его груди значилось Ян Прикопа. Густые, напоминающие моржовые усы он отрастил, видимо, для того, чтобы скрыть большое родимое пятно, проглядывавшее сквозь волосы рядом с ноздрей. Хогарт предположил, что Прикопе недалеко до пенсии. Однако с небритым подбородком, в фуражке и поношенной синей униформе выглядел он так, будто уже давно на нее вышел. На такой работе никто не пахал до изнеможения.

Ивона объяснила смотрителю, что их интересует, и после того, как Хогарт сунул ему в карман две тысячи крон, Прикопа повел их на второй этаж. Ограда и желтая пластиковая лента перекрывали доступ к отдаленному пустому боковому крылу. Судя по металлическим лесам и расставленным на брезенте ведрам с краской, скоро должен был начаться ремонт.