Михаил Ланцов – Сын Петра. Том 2. Комбинация (страница 5)

Спустя секунд пятнадцать его телохранитель подбежал ближе и протянул Алексею папку, которую тот передал уже отцу.

– Я взял несколько максимально сходных мушкетов. Разделил их на равные группы по три штуки. В первой я оставил обычный ствол. Во второй – укоротил его на дюйм. И так далее. Потом первый мушкет в группе заряжали и стреляли, зажав в тиски, выверив наведение с помощью нивелира. Вторым стрелял опытный стрелок. Третьим – новичок, едва обученный. Их результаты я свел вот в эти таблицы, что ты сейчас видишь.

– Интересно, интересно, – покивал царь, просматривая эти листы в папке. Впрочем, было ясно, он не сильно понимал, что там написано. Регулярного образования ему остро не хватало. А самоучкой он был в областях практических. Оттого просто пучил глаза, рассматривая все это…

– Стрельба велась группами на триста, двести, сто и пятьдесят шагов по ростовым мишеням, имитирующим солдат противника. Как ты видишь – очень интересный результат получился. Ежели бить по ним с тисков, то чем длиннее ствол, тем выше точность выходит. А если с рук, то наоборот. До определенного предела. Меньше тридцати девяти дюймов стол укорачивать не нужно[2]. То во вред пойдет.

– И с чем это связано?

– С тем, что мушкет довольно тяжел и его центр массы смещен к срезу ствола, из-за чего держать его в положении на изготовку тяжело. Особенно если отворачиваться при выстреле, дабы искры не попали в глаза. В таком случае ствол чаще отклоняется, и пуля улетает черт знает куда. Чем короче же был мушкет, тем оказалось проще из него стрелять. Как ты видишь – на триста шагов пятая часть попадания в строй. На двести – уже почти четверть. А на сто – почти половина, ну почти[3]. Так что, ежели укоротить ствол до указанных тридцати девяти дюймов, станет только лучше. Более того, можно будет утвердить единый стандарт мушкета для пехоты и драгун.

– А хорошо обученный стрелок не лучше бьет из длинного мушкета?

– Лучше. Однако стоимость обучения доброй стрельбе крайне высока. Нужно сделать сотни и сотни, а скорее – тысячи выстрелов. Это расход нескольких мушкетов и множества пороха. Вряд ли это сейчас имеет смысл. Слишком накладно для казны.

– Это да, – покивал царь.

– Я бы предложил еще одно улучшение для уменьшения расходов.

– Ну-ка?

– Калибр. Глянь там последние листы. Сейчас какой калибр у голландских мушкетов? Семьдесят восьмой. Так?

– Что значит семьдесят восьмой?

– Я так для удобства калибры ручного оружия считаю – в сотых долях дюйма. Семьдесят восьмой – это семьдесят восемь частей от дюйма, поделенного на сотню. Так мне кажется удобнее. Семьдесят восьмой, пятидесятый, восьмидесятый и так далее.

– Ясно. И что же? Да, выходит семьдесят восьмой.

– Если уменьшить его до семидесятого, то каждый выстрел будет съедать на четверть меньше свинца[4] и пороха. Убойность же не пострадает, равно как и точность.

– Как это не пострадает? Бить-то он слабее станет.

– А ты глянь самый последний лист. Там мушкет как раз семидесятого калибра с укороченным стволом сравнивается с таким же, только семьдесят восьмого. В армиях всего мира далее ста шагов обычно не стреляют. Вот и глянь – на этой дистанции пуля в обоих случаях надежно пробивает сосновый щит толщиной в дюйм, чего за глаза достаточно для верного поражения как человека, так и лошади.

– А на трехстах шагах?

– А кто туда стреляет?

– Ты не проверял?

– Нет. Смысла особого не видел. Хотя… – Алексей задумался. – Проверю. Вряд ли там сильно хуже обстоят дела. В принципе, каждая пятая пуля, попадающая в цель, – это тоже дело доброе. Со ста выстрелов двадцать солдат противника упадет. А сколько таких залпов можно сделать, пока он сто шагов пройдет?

– У солдата с собой вряд ли больше трех-четырех десятков патронов[5] в патронной сумке, – заметил Михаил Головин. – Ежели так палить, как ты удумал, никаких припасов не хватит. Даже пять выстрелов в минуту – это весьма и весьма прожорливо. Ежели кто будет наступать фронтом, а по нему открыть огонь с трехсот шагов, то как бы не лишиться огненного припаса в отражении такой атаки. Если не всего, то почти всего. Вдруг тем же днем новая атака? Чем стрелять-то? А если наутро новый бой? Откуда патроны брать?

– Крутить в полковых мастерских, – на голубом глазу ответил царевич.

– Пусть полк всего в полторы тысячи человек. Ты полагаешь, что за вечер можно накрутить сорок пять тысяч патронов? Если по тридцать на брата? – улыбнулся Шереметьев.

– Значит, их надо готовить загодя и возить в зарядных ящиках. Пропитанных воском от сырости и запечатанных им же. И при надобности вскрывать оные и раздавать бойцам.

– Это ты все накрутил… – покачал головой царь.

– Накрутил, – кивнул царевич. – Однако введение единого укороченного мушкета семидесятого калибра у солдат и драгун позволит сильно сэкономить. Как при изготовлении оружия, так и на войне. Получив огневое преимущество над неприятелем. Выйдет все дешевле и лучше. А ежели нет резона стрелять на триста шагов, то и ладно. Можно, как все, на сто бить.

– Резонно, – кивнул Ромодановский, присутствующий тут же.

Он до того молчал, поэтому, подав голос, удивил Петра Алексеевича – тот даже вздрогнул и скосился на Ромодановского.

– Это все? – после затянувшейся паузы спросил царь.

– Я хотел бы просить разрешение на создание еще одной мануфактуры. Селитряной.

– Невместно царевичу такими делами заниматься, – нахмурился Петр Алексеевич.

В те годы производство селитры в России было тесно связано с селитряницами, представляющими собой, по сути, компостные кучи, в которых и вызревала селитра. Как правило, поганая и малопригодная в порох, из-за чего почти всю годную селитру везли из-за границы. Так или иначе – производство селитры ассоциировалось у многих в России с копанием в навозе. И было в любом случае делом далеким от того, каким должно заниматься не то что царевичам или родовой аристократии, но и даже дворянам.

– А царю вместно лично топором махать на строительстве корабля?

– Я учился!

– Так и я для дела. Селитру хочу производить. Много. Чтобы от иноземцев в ней отвязаться.

Царь хотел было уже гаркнуть на сына, но осекся на полуслове. Прищурился и переспросил:

– Что, прости?

– Селитру делать хочу, говорю. Много. Очень много. С ней же вечная беда. А я, проводя опыты в химической мастерской, наткнулся на кое-какие решения. И хочу их опробовать.

– Какие же?

Алексей промолчал, глазами показав присутствие лишних людей.

– Говори. Здесь все свои. И болтать не станут. Ведь так?

– Так, – закивали окружающие царя люди.

Парню это не понравилось, но все же он произнес:

– При разложении одного субстрата, доступного в наших местах в достатке, я сумел получить особую воду, которая ускоряет вызревание селитряных куч. Должна ускорять. Сильно. Возможно, очень сильно. И я хочу попробовать – выйдет али нет. Руководить этим делом я только поначалу стану. А как все наладится – доверю верному человеку и прекращу мараться.

– Насколько сильно это должно ускорить ее вызревание?

– В разы. И улучшит ее качество, подняв до доброй или даже отменной. В случае успеха Россия будет просто освобождена от необходимости покупать селитру у иноземцев…

Петр скосился на Меншикова.

Тот лишь пожал плечами.

– Что молчишь?

– А что сказать? – развел тот руками. – Тут пробовать надобно. Если все сладится, то казне с того великий прибыток. Иноземцы за селитру-то дерут большую цену. И везут далеко не всегда хорошую.

Царь обвел взглядом остальных.

Никто не возражал. В первую очередь потому, что не им этим полезным для державы делом заниматься. Ну хочет царевич в говне валяться? Пущай. Его дело. Не им сгорать от стыда.

Вечером же того дня, уже в сумерках, Алексей прогуливался во дворе у своего двоюродного деда и главы рода Лопухиных с самим Петром Аврамовичем Большим.

– И зачем ты меня сюда вывел? Внутри поговорить не могли?

– И у стен бывают уши, – тихо ответил царевич. – Говори тише и посматривай по сторонам.

– Опять заговор какой? – напрягся Петр Аврамович.

– Нет. Но я тебе сейчас скажу кое-что, чего не нужно всем знать. А слуги любят послушать да поболтать. Была бы моя воля – я бы вообще тебя на конную прогулку по полю пригласил, но не хочу тревожить твою старость. Знаю – тяжело дается.

– Заботливый выискался, – процедил дед.

– Лопухины, заняв правильную позицию в минувшем бунте, укрепились. Но того мало. Сам видишь – брата твоего и моего деда все еще в деревне держат. И я предлагаю сие поправить.

– Слушаю, – перейдя на шепот, как и царевич, ответил старик, подавшись к нему ближе.

– Отец дозволил мне подле Москвы поставить мануфактуру по выделке селитры. И я хочу, чтобы кто из Лопухиных ей заведовал. Дело я поставлю и знаний особых от заведующего не потребуется. Просто поддерживать в порядке то, что уже будет работать.

– Селитряная мануфактура? Ты хочешь, чтобы Лопухины в навозе копались? – нахмурился Петр Аврамович.

– Селитра – это не навоз, а деньги. Много селитры – много денег. А я тебя уверяю – ее будет много. Причем хорошей, ибо я знаю, как из куч выделанную ее улучшать. Кроме того, много селитры есть великое влияние на моего отца, ибо это позволит освободить державу от иноземной зависимости хотя бы в этом важном товаре. Ну и главное – никто поначалу палки в колеса вставлять не станет. Многие ведь, как ты, мыслят. Дескать, селитра – это ковыряние в навозе. А значит, унизительное дело. Потом же, когда поймут, уже будет поздно…