Михаил Ланцов – Шанс (страница 60)
По римским законам все храмы принадлежали империи, хоть и находясь в управлении церковью.
Формально.
И в теории именно император должен был выделять деньги на их содержание. Но в свое время поступили иначе и начали выделять церкви земли с налоговыми льготами для хозяйственной деятельности, чтобы она могла содержать храмы и клир. В эту же копилку шла и помощь общин в виде вкладов и пожертвований, которые также оставались полностью в руках церковного аппарата.
Куда уходили эти средства? Вопрос.
Что доходило до патриархата? Тоже вопрос. Он ведь, по идее, должен был консолидировать в своих руках финансовые ручейки со всех Балкан и Анатолии. Минимум.
Ответы на эти вопросы императору не нравились, потому как в который раз все упиралось в монашество и критический перекос модели. Все это выглядело, как какой-то доминант «древнеегипетского духа», если так можно выразиться. Когда все доступные ресурсы тратились на задачи ухода от жизни, мира и реальности в мечту о загробном успехе и благополучии…
Внутри было свежо и сыро.
И пусто.
Большой праздник же… а этот кафедральный храм не удалось заполнить даже на треть.
Служба началась и степенно пошла своим чередом.
Император же, механически следуя за ней и выполняя все необходимое, слушал храм… людей. И это был не досужий интерес.
Несмотря на растущее противостояние с Афоном, ситуация не была такой уж однозначной. И если Хиландар выступал полюсом растущего противостояния, то Ватопед, наоборот, все сильнее тяготел к сотрудничеству. Он и предупредил, что готовиться какая-то скверная проказа на Рождество.
Без деталей.
Поэтому император и поспешил с закупкой кольчуг.
И вот теперь, стоя в храме, Константин пытался понять: когда и что начнется? Откуда «прилетит» угроза и какой она окажется?
Минута текла за минутой, но ничего не происходило.
Служба дошла до чтения Апостола.
И ничего.
Перешли к выдержке из Евангелие.
Опять спокойно.
Патриарх поднялся на амвон и обратился к народу с проповедью. Стандартной. Обычной. Ожидаемой.
И тут кто-то крикнул из дальнего нефа:
— Еретик!
Ему отозвался другой голос с противоположной стороны:
— Униат!
И завертелось.
Начались выкрики. Толчея.
— Ун-ди́-кв-э сэр-ва́-тэ[1]! — не очень громко, но отчетливо скомандовал Константин. И стоящие рядом с ним дворцовые стражи пришли в движение.
Быстро.
Слаженно.
Практически слитно.
Секунд восемь, может, десть — и вокруг императора образовалась «коробочка» из бойцов. Каждый из которых стоял в стойке и был готов принять удар и вернуть ответ… кулаком.
Ну как кулаком?
Кастетом.
Их по заказу Константина отлили из бронзы, сделав ударную часть мягкой и вязкой через подлив свинцовой подушки.
Оружие же оставалось в ножнах.
— Пэр-ку́-тэ! — скомандовал император.
И бойцы размеренными шагами двинулись в сторону двери. Буквально продавливая волнующуюся массу людей. «Отоваривая» с кастета людей лишь по мышцам, отбивая их. Чтобы больно, но не фатально.
Ситуация же быстро выходила из-под контроля — и толпа закипала все сильнее.
— В правый неф, — скомандовал Константин.
Иоанн Иерархис начал командовать, направляя «коробочку» туда, где плотность людей была сильно ниже.
Минута.
И тут Константину показалось, что кто специально смещает толпу следом. Хотя явных выкриков против императора не звучало. Да и вообще — не прослеживалось управление. Скорее какая-то форма самоподдерживающегося хаоса. Когда один человек толкнул другого и тот, задетый этим, пытался толкнуть или ударить своего обидчика. И этот хаос словно бы искал себе точку притяжения, смещаясь следом. Будто одинокая фекалия, устремившаяся за пловцом в пруду.
Мгновение.
Император огляделся, оценивая обстановку. И тут заметил у рассохшейся деревянной перегородки почти что отвалившийся медный лист облицовки. Явно с ремонта и установленный небрежно, чистый, закрывающий прореху в чеканном полотне.
Хмыкнув, он остановил «коробочку».
Отодрал этот кусок облицовки перегородки. Благо держался он буквально на честном слове. И свернув из него рупор, крикнул что есть мочи:
— ОСТАНОВИТЕСЬ!
Направляя свой импровизированный рупор в сторону главного купола под углом градусов в тридцать пять — сорок. Специально, чтобы его голос пронесся над головами.
Сработало.
Вон — люди аж присел, словно внезапно прослабило. И заозирались, пытаясь понять, откуда донесся этот голос.
«Коробочка» же, пользуясь всеобщей растерянностью, быстро направилась к выходу. Пробиваясь через словно бы потерявшую хребет толпу.
Вышли.
Перестроились.
Слаженно. Как механизм.
И в темпе направились ко дворцу. Рисковать лишний раз и подставляться под удар провокаторов было слишком опасно. Они ведь могли готовить атаку во много слоев.
Но нет…
Ничего не последовало.
Служба прервалась. Растерянные и какие-то испуганные люди выходили из храма. Многим из них было очень стыдно за произошедшее. Как чудо этот крик может и не восприняли. Но уж точно, как Божье провидение или попустительство. Прелесть же никогда не бывает направлена на прекращение хаоса. Скорее наоборот — она разжигает его, как и страсти. Поэтому про нее и не думал никто. Даже сами монахи, обескураженные произошедшим.
Император же, быстро достигнув своего дворца, выставил наблюдателей и начал засылать в город «глаза» с «ушами» — слуг. И ждать наблюдая…
Комната была теплой, а огонь в жаровне горел почти без треска. Тихо. Уютно. Но люди, казалось, этого не замечали.
Они постарались как можно скорее покинуть храм, опасаясь последствий. Император отошел, но кто сказал, что он не мог вернуться с подкреплением? История с Никифором ясно показывала — Константин может быть и очень жестким, и крайне быстрым… если того пожелает. Вот и старались не подставиться.
— Говорите, — наконец произнес старый монах с сухим, суровым лицом.
— Толпа почти прижала императора и его людей в углу.