Михаил Ланцов – Шанс (страница 49)

Константин, казалось, утратил интерес к собеседнику. А тот же, явно еще что-то хотел сказать.

— Деметриос? Не мнитесь. Говорите прямо.

— Деньги… я принес вам деньги.

— Мне кажется, вы недавно присылали своего человека.

— Да… понимаете…

— Дай ка угадаю, — улыбнулся император. — Вскрылись новые подробности и в пользу казны причитается больше денег?

— От вас ничего не скроешь. — вежливо улыбнулся эпарх.

— Сколько?

— Еще две тысячи триста семнадцать дукатов. Серебром.

— А почему серебром?

Он нервно улыбнулся. Константин же продолжил:

— Золото вы уже из города вывезли?

Эпарх промолчал, чуть потупившись.

— Я не хочу ничего обещать. Это преждевременно, но в ближайший год деньги могут понадобится в городе. Все деньги. Если вы, мой друг, хотите хорошенько заработать… и мы сработаемся.

— Вы хоть намекните, что конкретно.

— Не могу. Наш успех никому не нужен. Поэтому нужно действовать на опережение. Что требует осторожности и тишины.

— Тишина, конечно, — чуть нервно произнес Метохитес.

— Вы деньги привезли с собой?

— Да, конечно.

С этими словами он подошел к двери. Открыл ее. Махнул рукой. И двое крепких слуг занесли сундучок в помещение. Поставили на стол. И эпарх отворил крышку.

— Акче… — задумчиво произнес император.

— Ходовая монета. — пожал плечами эпарх. — Нашей остро не хватает, итальянцы больше со своим золотом оперируют, но им неудобно платить в розницу, вот и приходится пользоваться османскими деньгами.

— А медь и бронза?

— Их остро не хватает, из-за чего люди стали заключать долгие сделки. Покупая не одну лепешку, а оплачивая по одной лепешки в течение недели или месяца.

— Монетный двор, понимаю, у нас отсутствует.

— Кхм… — потупился эпарх.

— Чего вы кряхтите? И тут вы отличились? Ну же. Не мнитесь. Я же сказал, что право первого многое смягчает. Если сработаемся, то прошлое останется в прошлом. Ибо нельзя идти вперед, постоянно оглядываясь.

— Я бы признался, но монетный двор разорили еще до меня.

— Что там осталось?

— Немного обветшавшие корпуса. Они на удивление стойко переносят годы. И кое-что из оснащения. Но только то, что не смогли по какой-то причине растащить и продать. В сущности — там пустые помещения.

— Ясно. А люди?

— Кто где. Часть, что постарше в городе. Остальные у султана трудятся.

— То есть, даже если я захочу чеканить свою монету, это будет невозможно?

— Ну… как сказать. Пока — да. Но если будут деньги, — лукаво улыбнулся он, — то найти людей несложно. Да и оснащение там нехитрое.

— Ладно. Пусть. Пока не до того. Расскажите мне вот о чем. Через город проходит огромный поток рабов. Так?

— Так.

— И сколько рабов ежегодно проходит через руки Никифора?

Эпарх едва заметно вздрогнул, но мгновенно взял себя в руки. А в его голове пронеслись мысли о том, что «перстень» попал в серьезные неприятности.

Еще Юстиниан в VI веке жестко запретил торговлю христианами. А дальше под давлением церкви и общественного мнения любая публичная работорговля закончилась в XI веке. С тех пор она велась… как бы «испод полы», если так можно выразиться.

Генуэзцы перегружали свой товар на корабли мамлюков и венецианцев прямо в порту. Зачастую даже не выгружая на причал. А так — с борта на борт. Специально, чтобы не нарываться. И в XV веке эта традиция вполне сохранялась. В самом же городе работорговля велась в отдельных усадьбах. Закрыто. И для своих.

Само рабство не запрещалось. Нет.

Однако не существовало ни одного рынка, публично людьми торговать было нельзя, равно как и профессионально. Более того — любые христиане в принципе не могли иметь статус раба. На это действовал категорический запрет. А уж продажа христианина иноверцу по тяжести давно была приравнена к вероотступничеству.

Так вот…

Никифор торговал рабами. Почти что-то открыто.

Эпарх это знал.

Получал свою долю. И… закрывал глаза.

— Вы молчите? — поинтересовался император. — Неужели вы не знаете, что во вверенном вам городе идет открытая торговля христианами?

— Он грешен, — предельно тактично ответил Деметриос.

— Что, денег жалко? — по-доброму и понимающе спросил Константин.

Эпарх сделал какой-то неопределенный жест, но было видно: да, очень.

— Наше примирение и ваше воссоединение с законом нужно оформить. — максимально холодно и сухо произнес император. — Каждый второй в городе знает про эту грязь с рабами. Понимаете? Вы из-за своей жадности замазались в говне по самую макушку.

— И что вы предлагаете?

— От таких дел отмыться можно только кровью. На глазах у людей. Искупить, так сказать. Или, если хотите, купить у людей индульгенцию делом.

— Кровью…

— Да. Вы берете своих людей, и мы выступаем к Никифору. И не дай Бог он узнает об этом и сбежит. После чего ваши люди берут штурмом его усадьбу…

Эпарху было плохо.

Эпарху было больно… морально, но так, что почти физически.

Но эпарх подчинился.

И уже через час почти вся дворцовая стража вместе с бойцами Метохитеса подходили к усадьбе Никифора. Организованной колонной. На глазах у всего города… простого, низового — от которого мало что можно скрыть.

— Прошу, — скомандовал император, указывая рукой на ворота усадьбы. Прикрытые. Они вообще никогда не стояли открытыми.

Большой усадьбы.

Наверное, самой большой в городе, во всяком случае, по площади. У остальных влиятельных людей они были компактнее, крепче и богаче. А тут — с размахом, но попроще.

— Моя доля — это кровь? — сухо спросил Метохитес.

— Ваша доля — очищение. Но любой труд должен быть оплачен. Я выделю вам и вашим ребятам долю. Особенно тем, которые пострадают. Включая возмещение семьям погибших. — произнес Константин достаточно громко, чтобы люди это услышали.

Деметриос молча кивнул.