Михаил Ланцов – Шанс (страница 43)

— Ты говоришь страшные вещи, — мрачно заметил «перстень», глухо так и в чем-то даже подавлено.

— Что им сказал Константин? — поинтересовался Метохитес, который, напротив, взял себя в руки, и его голос стал отдавать холодком.

— Это стоило немалых денег. — заметил Лукас.

— Сколько?

— Пять тысяч дукатов.

— СКОЛЬКО⁈ — ахнули все присутствующие.

— Никто из тех пятерых, кто вел беседу с императором в Софии, не пожелал даже разговаривать со мной… кроме настоятеля Ватопеда. Но и он взял с меня обещание не распространять эти слова публично и сделать пожертвование на их монастырь.

— Каков!

— Пять тысяч дукатов, — повторил Лукас.

— У нас нет с собой таких денег, — хмуро возразил Метохитес.

— Не беда. Вон, — махнул он рукой в сторону столика, — там стопка бумаги и чернила с пером. Пишите долговые расписки.

— Ты серьезно?

— Да. Серьезно. Я за вас платить не собираюсь…

Поворчали.

Написали.

А все это время Лукас так и простоял у окна, не поворачиваясь к ним.

— Мы слушаем. — процедил Деметриос.

— Настоятель подтвердил слухи, — безразлично ответил Нотарас. — Константин действительно поставил их перед выбором: сорвать унию, спровоцировав блокаду латинян и голод в городе; ничего не делать, спровоцировав падение города от войны с гибелью от меча десятков тысяч; поддержать унию, отказавшись от истинной веры.

— Что за бред⁈ — фыркнул «перстень».

— Это не бред. Это ловушка, в которую нас загнал Рим. И он объяснил это настоятелям, показав, что любое их действие или бездействие ведет в ад. Понимаете? На их руках либо оказывается вина за десятки тысяч смертей, либо вина в массовой ереси.

— Ловко он их, — скривился Деметриос.

— Он? Нет. Константин только объяснил то, что сделал Рим. — все так же равнодушно произнес Лукас. — А потом… потом он поставил вопрос еще острее…

Нотарас оборвался и замолчал.

— Что? — нервно выкрикнул «перстень». — Почему ты замолчал?

— Он прямо спросил, почему они поддерживают тех, кто творит беззаконие. И на возражение, дескать, мирские законы переменчивы, озвучил заповедь «не укради». Вы понимаете?

— И что? И что дальше?

— Афон нам больше не поможет, — вместо Лукаса произнес старик, что занимался золотым шитьем. — Ты разве не понял этого?

— Это все вздор и пустые слова! — продолжал кипеть «перстень».

— Эти слова пошли в народ.

— Который их прожует и выплюнет, а потом забудет! Мало ли про нас гадостей болтали⁈

— Город гудит, как встревоженный улей, — возразил Метохитес. — И гул этот становится все сильнее и опаснее. Иначе мы бы тут не собрались.

— Особенно ты, — позволил себе усмешку старик.

— Особенно я, — не стал возражать Деметриос. — Я уже потерял двадцать пять человек. Убили. Слышите? Их убили. Люди. На улицах. Они вышли выполнять мое поручение и просто исчезли, а потом, через время я узнаю, что… Город начинает показывать зубки!

— Император умело подогревает толпу, — поддержал Лукас. — Прогревает. Еще месяц назад жители города скорее сочувствовали наказанию воров и взяточников, то теперь… все становится опаснее и опаснее.

— Он давит… он давит нас толпой, — холодно и глухо произнес Деметриос.

— Ха! Так ты никак не можешь забыть усадьбу спаленную? — фыркнул «перстень».

— Какие будут ваши доказательства? — спросил старик.

— Какие еще доказательства⁈ Это все знают!

— Кто все? — усмехнулся Деметриос. — Даже я не уверен, что это он.

— Ты серьезно?

— Я много кому перешел дорожку. — холодно улыбнулся Метохитес. — Любой из вас это мог сделать, ибо знал куда бить. Откуда мне знать? Может быть, ты это и сделал? Ведь теперь мне приходится за долю нанимать твоих людей.

— Думай, что говоришь! — прорычал «перстень».

— Деметриос прав, мы не знаем, кто это сделал. Да, Константин вероятен, но у нас нет доказательств. — заметил Лукас.

— И не будет, полагаю, — поддержал его Деметриос. — Но да, очень неприятный и неудобный удар. Кто-то словно выжидал подходящего момент и нанес легкий, но очень болезненный тычок палкой под коленку. И да, говоря о потерях, я не учитывал погибших в усадьбе. Город начал пожирать меня.

— Да кто у нас еще любит так развлекаться? — скривился «перстень». — Наш проклятый акуленышь.

— Прояви уважение, — заметил один из молчавших до того. — Какой он тебе акуленышь?

— Почему это⁈

— Хотя бы потому что это ты корм, а не он.

— Хм… — поперхнулся «перстень», но не стал возражать. — Это что же? Он теперь нас будет рвать? По одному? В ночи? Отхватывая кусок за куском?

Все замолчали переваривая.

— Вы видели их? — нарушая эту гнетущую тишину, произнес Деметриос.

— Кого?

— Стражей дворца его.

— А чего там смотреть? Отребье и отбросы! — снова поспешил с выводами «перстень». И слова говорил быстро, срываясь… почти в надрыв. — Он их приодел, но лучше они от этого не стали.

— Они изменились.

— Да ты что? Помылись, что ли? — снова чуть истерично хохотнул «перстень».

— Нет, — равнодушно ответил Деметриос, игнорируя состояние собеседника. — У них взгляд изменился. Они… я не знаю, как это описать. Помните Георгий Сфрандзи? Нашего тихого, робкого Георгия, который даже в глаза-то старался не смотреть?

— Теперь он пускает ветры при встрече? — хохотнул «перстень».

— ХВАТИТ! — неожиданно громко рявкнул Деметриос, сразу возвращаясь к старому тону, продолжил. — Я попытался выманить его к себе. Он отказался. Тогда я зажал его в переулке. И… я до сих пор помню этот взгляд. Пустой. Холодный. Полный какой-то непонятной решительности. Я приставил нож к его горлу. А он лишь улыбнулся. Тварь! Вот тварь! — не выдержав, он скатился в эмоции под конец.

— Почему? — тихо спросил Лукас.

— Да я сам испугался тогда, увидев в его глазах равнодушие. Ему было плевать, убью я его или нет. А потом…

Деметриос осекся и замолчал.

Лукас медленно повернулся с очень серьезным лицом.

— Георгий? Ты ничего не путаешь? Ты говоришь про этого бесхребетного слизняка, что постоянно крутился, пытаясь услужить нескольким хозяевам?

— В него кто-то словно хребет забил. Кувалдой. Он не только не пытался отшатнуться от ножа… он… он даже чуть подался вперед, рассекая себе кожу. И вообще, мне казалось, что я на волоске от того, чтобы он бросился на меня с голыми руками и попытался убить.